Откровения почерневшей души (сборник) (ЛП), стр. 18

Когда его спросили что случилось, он сказал только:

- Оно уже проросло через фундамент.

Они решили, что он имел в виду корни дерева. На следующий день они срубили дуб во дворе, он "кровоточил". Темный сок собирался лужицами вокруг ствола. Генри стоял у окна и смотрел, у него болела челюсть.

Генри перестал считать после двенадцати. Стало трудно понять, что принадлежало ему, а что нет. По утрам он иногда просыпался с грязью под ногтями, но не помнил, чтобы копал. Зато его кровать слегка отодвинулась от стены, а доски пола плавно выгибались вверх.

Его мать перестала спать. По ночам она сидела в прихожей при включенном свете. Он слышал, как она шепталась с кем-то по телефону.

- Он его кормит...

Наступила долгая пауза.

- Да. Кормит.

Еще одна пауза.

- Я не знаю, сколько.

Однажды ночью она вошла в его комнату с ножницами. Она пыталась разжать ему челюсти, пока он спал. Он проснулся и они уставились друг на друга. Ее глаза были красные, как Aд.

- Пожалуйста, - прошептала она. - Пожалуйста, перестань давать им еще.

Генри прикоснулся к своим губам, почувствовав движение под деснами, что-то, тянущееся к поверхности.

- Они почти готовы, - сказал он.

Его мать заплакала.

Генри приснился лес, растущий вверх ногами: деревья прорастали из потолка его комнаты, а их корни свисали над ним, словно бледные пальцы. Каждый корень заканчивался чем-то гладким, белым и округлым.

Зубы, тысячи зубов. Они мягко покачивались под ветром, которого он не чувствовал. А из почвы под его кроватью поднялось что-то огромное.

Ствол. Не деревянный, а из кости.

Его кора была из эмали, а ветви распростирались под домом, проникая сквозь трубы, камень и проводку.

Растет.

Ищет.

Питается.

Он стоял во сне и прижимал руки к стволу - он был теплым, живым.

- Ты нас пробудил, - прошептал он.

Генри проснулся с землей во рту.

У них не было подвала, но он появился.

За ночь пол на кухне просел внутрь, доски раскололись, внизу зияла темнота. Запах земли наполнил дом. Мать Генри позвонила в службу экстренной помощи, но никто не ответил. В трубке слышался только шум. Генри подошел к дыре и заглянул вниз. Он увидел, как внизу вихрем кружится что-то бледное. Огромная колонна, извивающаяся в темноте, усыпанная фигурами. Тысячами фигур.

Они извивались, они росли. Он узнал их, прикоснувшись к своим губам.

Несколько из них снова выпали, мать схватила его за плечи.

- Ты должен их вернуть! - рыдала она.

- Как?

- Выкопай их.

Ее голос дрогнул.

Но было уже слишком поздно.

Колонна сдвинулась, затем повернулась. Часть ее раскрылась, словно раздвинувшиеся губы. И из самой глубины он услышал знакомый щелчок.

Щелк!

Его собственный ритм, отзывающийся эхом.

Оно росло к нему. Каждый проглоченный им зуб не просто прошел вниз. Он проник глубже. Мимо желудка, мимо костей, в нечто, что ждало.

Тогда он понял: он не сажал семена, он питал корневую систему, которая всегда была там.

Древняя.

Терпеливая.

Его рот был лишь входом.

Его мать медленно отступала.

Колонна начала подниматься через дыру в полу кухни.

Штукатурка треснула, окна разлетелись, дубовый пень во дворе раскололся. Белые наросты вырвались наружу, словно иней, распространяющийся по стеклу.

Соседи закричали, и небо потемнело.

Генри почувствовал невыносимое давление в челюсти. Все оставшиеся зубы одновременно сдвинулись с места. Его рот открылся, и он не мог его закрыть. Что-то внутри него потянулось вниз, соединяя последний участок. Колонна запульсировала. А затем...

Тишина.

Дом беззвучно рухнул внутрь.

Ни взрыва, ни огня, только медленное разрушение.

Когда на следующий день, наконец, прибыли спасатели, они не обнаружили ни дерева, ни корневой системы, ни подвала, ни признаков обрушения, кроме незначительных повреждений конструкции. В комнате Генри кровать стояла у стены, нетронутая. Генри сидел на ней спокойно, с закрытым ртом и почти идеальной улыбкой. Все его зубы были на месте, даже те, которые он удалил.

Его мать исчезла, а под его ногтями была грязь. Что-то медленно шевелилось под половицами.

Когда парамедик опустился перед ним на колени и спросил как его зовут, Генри улыбнулся еще шире. Мужчина замялся.

- Это все твои зубы?

Глаза Генри не мигали.

Под городом нечто древнее сжимало свою хватку на земле. Сеть, раскинувшаяся во все стороны, белая и безмолвная, впивалась в фундаменты, в трубы, в щели между стенами, прислушиваясь к слабому звуку шатающегося зуба.

Щелк!

И где-то в темноте детская ручка потянулась к его рту, готовая положить туда еще одно семя.

МАМА

Я пишу это, потому что врачи говорят, что это помогает привести мысли в порядок.

Им нужна хронология, им нужна причинно-следственная связь, они хотят, чтобы я начала с чего-нибудь обыденного.

Хорошо. Начну с зуба.

Мой сын, Генри, потерял свой первый молочный зуб в шесть лет. Он плакал. Я утешала его. Я положила доллар под его подушку. Но это не та история. Зуб, о котором я говорю, выпал, когда ему было десять. Он даже не шатался. Это та часть, которую я помню ясно.

Он не шатался.

Я знаю это, потому что проверила. Я всегда проверяла. Матери проверяют такие вещи. Мы следим за температурой, синяками и аппетитом. Мы знаем все о телах наших детей. В ту ночь, когда это произошло, он спустился вниз, прижав ладонь ко рту.

- Он выпал, - сказал он.

В том, как он это сказал, было что-то не так.

Я попросила его показать мне, и он раскрыл ладонь.

Зуб лежал у него на ладони, только выглядел он... удлиненным. Корневая часть казалась слишком тонкой. Слишком заостренной. Почти как нить.

- Он шатался? - cпросила я.

Он замялся.

- Да.

Я помню эту паузу, врачи говорят, что я возможно придаю значение обычному детскому поведению, но я помню эту паузу. Он не положил его под подушку, и мне это показалось странным.

Он сказал, что больше не верит в Зубную фею, что было бы вполне разумно, если бы я не нашла этот зуб. Дети хранят вещи. Они собирают всякие странные предметы в ящиках. Я искала.

Его нигде не было.

Когда я спросила его, где он, он ответил:

- Я его посадил.

Я рассмеялась.

- Где?

Он указал вниз. На пол.

Скрежет начался через неделю.

Я бы хотела четко заявить, что я не вообразила себе этот скрежет.

Трубы старые. Да, дом скрипит в холодную погоду. Но этот звук имел ритм, осознанный ритм, медленный и методичный. Он доносился из-под комнаты Генри. Однажды ночью я стояла у его двери и прислушивалась.

Он не спал, я это поняла. Есть разница между дыханием спящего ребенка и дыханием того, кто слушает вместе с тобой.

- Генри? - тихо позвала я.

Скрежет сразу прекратился.

- Я здесь, - сказал он.

Не "Да, мам".

Не "Что?"

Просто:

- Я здесь.

Как будто отвечая на что-то другое.

Он начал выглядеть... законченным. Это единственное слово, которое подходит. Дети обычно выглядят незавершенными: неровные стрижки, ссадины на коленях и выпавшие зубы. Генри начал выглядеть симметричным, даже сбалансированным. Его улыбка была настолько совершенной, что казалась отрепетированной. Однажды утром за завтраком он прикусил ложку, и она погнулась.

Я сказала себе, что это дешевый металл, и купила новые столовые приборы.

Новые ложки тоже погнулись.

Он, казалось, даже не заметил.

Стоматолог сказал, что плотность его эмали просто поразительна. Он произнес это с улыбкой, не достигавшей глаз.

- У некоторых детей просто другой ход развития, - сказал он мне.

Я спросила, как зуб, который не шатался, мог просто выпасть. Он посмотрел на Генри, а потом снова на меня.