Откровения почерневшей души (сборник) (ЛП), стр. 19

- Вы уверены, что он не шатался?

Я была уверена.

Я до сих пор уверена.

Но Генри наблюдал за мной во время того приема. Не с замешательством, а с интересом. Как будто следил, не опровергну ли я его слова. Когда стоматолог наклонился, чтобы осмотреть его, Генри открыл рот шире, чем было необходимо. Я заметила, как выражение лица стоматолога изменилось лишь на мгновение, всего на долю секунды.

- Все выглядит нормально, - сказал он.

Но он не назначил обычного осмотра через шесть месяцев. Он сказал мне позвонить, если будут "изменения".

Изменения были. Зубы не отрастают за ночь. Они не заполняют пустые места без брекетов, имплантатов или операции.

Я знаю это.

Но я наблюдала, как щель в улыбке Генри постепенно закрывалась.

Когда я спросила его об этом, он ответил:

- Они не любят оставлять промежутки.

- Кто не любит?

Он улыбнулся.

- Ты тоже это слышишь.

Тогда я впервые усомнилась в себе, потому что ночью действительно слышала что-то. Слабый щелкающий звук. Похоже на ноготки по плитке, только медленнее, органичнее.

В доме запахло землей. Не плесенью, не гнилью, а свежей землей. Как будто кто-то перенес сад за стены дома. Дуб во дворе за ночь сбросил листья. Кора побледнела, и когда я прикоснулась к ней, она показалась гладкой. Не как дерево, а как отполированный камень.

Подрядчик, которого я наняла, залез под дом и пробыл там долго. Когда он вылез, он не смотрел на меня.

- Там что-то растет, - сказал он.

- Что?

- Не знаю, - cказал он и ушел.

Он не прислал счет.

Я начала считать зубы Генри, пока он спал. Я садилась на край его кровати и ждала, пока его дыхание станет ровным. Потом осторожно приподнимала его губу и считала.

Тридцать два. Это ненормально для десятилетнего ребенка. Я пересчитала еще раз. Тридцать два. Идеально. Полный набор. На следующую ночь их снова было тридцать два. Всегда тридцать два. Даже когда я была уверена, что один выпал. Я начала записывать. Даты, цифры. Я даже перестала спать. Каждый раз, когда я закрывала глаза, я чувствовала что-то под матрасом, медленное давление, как будто дом дышал.

Во вторник на полу в кухне появилась трещина. Сначала это была всего лишь тоненькая линия, но к вечеру она расширилась. Генри стоял рядом и наблюдал. Трещина углубилась со слабым стоном, и изнутри донесся тот же многослойный щелкающий звук. Я закрыла уши, а Генри - нет.

Пол провалился. Не резко, а плавно, как раскрывающиеся губы.

Там из темной земли возвышалась колонна. Она была бледной, гладкой и покрыта эмалью.

И зубы, чертовски много зубов. Они были расположены спиралями, вросшими в живую растительность. Я пошатнулась назад.

Я помню, как кричала, а может, и нет. Возможно, я просто открыла рот, но ничего не вышло. Генри шагнул вперед, зубы на колонне щелкнули в унисон, и я клянусь всем, что когда-либо было мне дорого и близко, - она его узнала.

Врачи говорят, что именно здесь моя память дала сбой, они говорят, что травма наполняет образы символизмом, они говорят, что горе рождает монстров, но я знаю, что я видела.

Колонна наклонилась к Генри. Не касаясь его, а паря над ним. Как будто ожидая разрешения. Каждый зуб в его рту вибрировал, я это видела. Дрожь под его кожей. Он повернулся ко мне. Колонна запульсировала, дом задрожал.

А потом....

Тишина.

На следующее утро меня нашли во дворе. В кухне не было ни дыры, ни обрушения, ни колонны. Генри исчез, дуб исчез, земля осталась нетронутой. Говорят, у меня случился психотический срыв и что стресс может вызывать галлюцинации, которые воспринимаются как реальные. Говорят, что дети иногда убегают, они даже спросили, не причинила ли я ему вреда.

Они спрашивали мягко, почти заботливо. Они спрашивали, злилась ли я на него, представляла ли я себе что-то о его теле, даже зацикливалась ли я на каких-то конкретных вещах. Они спрашивали, почему я считала его зубы, но я не говорю им, что иногда, когда они наклоняются слишком близко, я вижу едва уловимую симметрию в их улыбках.

Слишком ровные.

Слишком белые.

Слишком совершенные.

Ночью в этом учреждении я слышу звуки под своей кроватью. Медсестры говорят, что это трубы.

Рядом со зданием нет деревьев.

Вчера один из санитаров погнул ложку за обедом, он смотрел на нее, растерявшись. Я спросила его, сколько у него зубов. Он рассмеялся. Но позже, когда он подумал что я не смотрю, он пересчитал их языком.

Тридцать два.

Всегда тридцать два.

Я начинаю думать, что я неправильно поняла. Возможно, Генри не кормил что-то под домом. Возможно, дом питался нами. Возможно, дети не растут. Возможно, их дорабатывают. Есть разница. Когда я смотрю на других детей в дни посещений, я теперь это вижу. Равновесие, симметрия.

Все они делают паузу, прежде чем ответить на вопросы. Как будто советуются с чем-то более глубоким, чем-то укорененным. Я иногда прижимаю язык к своим зубам, просто чтобы убедиться. Прошлой ночью я почувствовала движение в одном из них, слабое внутреннее вращение.

Не боль, а давление.

Я не дам ему выпасть. Я не буду его сажать. Я не буду его кормить...

Сегодня ночью скрежет громче. Даже ближе. И я слышу щелканье под ним.

Многослойное.

Терпеливое.

Растущее.

"ЕГО ЗОВУТ "СВИРЕПЫЙ": СОБАЧЬЯ ЖАРА"

"Иногда лучше быть мертвым".

- Джадд Нельсон ("Кладбище домашних животных" Стивена Кинга)

Старый универсал мчался по пыльной проселочной дороге - одной из тех многочисленных проселочных дорог, которые Мун-Сити прятал у себя в запасе.

- Черт, эта гребаная пыль просто невыносима. Я, блядь, ничего не вижу. И ты только посмотри на это - чертов индикатор топлива мигает, как будто эта лампочка говорит "пошел ты, чувак" азбукой Морзе, - Родни Винчестер ударил по рулю так сильно, как только мог. - Если нельзя доверять чертовой дорожной карте, то чему тогда?

Родни скомкал карту, которую взял на заправке несколько миль назад, и бросил ее на пол со стороны пассажира.

- Боже, папа, - Мисси Винчестер пнула карту, которая приземлилась на ее правую ногу.

- Извини, Эм.

Мисси всегда ненавидела, когда отец называл ее "Эм".

- Парень на заправке сказал нам ехать по грунтовке, пока не доедем до перекрестка с четырехсторонним стоп-сигналом, верно? - мягко напомнила Мисси своему раздраженному отцу. - Как только доедем до перекрестка, поворачиваем налево. Тот парень сказал, что если повернуть налево, то мы выйдем на главную дорогу.

Ей часто приходилось быть голосом разума, когда дело касалось ее отношений с единственным живым родителем.

Она начала вспоминать времена, когда за это отвечала ее мать.

- Этот молодой придурок ни хрена не знал. Черт, он наверное сейчас хохочет до упаду, представляя, как мы ездим с головой в заднице. - Мисси с трудом сдерживала смех. Ее ворчливый старик был мастером в искусстве вульгарной лексики, настолько умелым, что редко можно было услышать, чтобы он дважды использовал одну и ту же фразу. - Этот мелкий хуесос, если хочешь знать мое мнение, должен быть связан по рукам и ногам и повешен за пальцы ног.

- Хуесос? - cпросила Мисси, и ее смех наполнил машину запахом жевательной резинки "Juicy Fruit" и газировки "Diet Dew".

Даже сам Родни не смог сдержать смеха над своей уникальной терминологией.

Когда смех утих, Родни Винчестер с улыбкой посмотрел на свою дочь-подростка.

- Я действительно думаю, что здесь все будет хорошо.

Увидеть двуглавого бородавочника было более обычным явлением, чем то, что Родни открывался кому-либо, особенно своей собственной дочери. Мисси понимала это и впитывала каждую секунду, когда отец показывал свою мягкую сторону.

- Я знаю, папа, - oна улыбнулась отцу в ответ и потянулась между ног за дорожной картой.