Мальчик из Ямы 6: Три прыжка (СИ), стр. 35

Накануне выхода случился эпизод, который я долго не знал, в какую графу занести, и в итоге занёс в лучшую. Вечером в каюту постучал Корд, чего не делает никогда: его сообщения приходят нарядами. Он вошёл, оглядел хозяйство, задержался взглядом на закреплённом календаре, на бирке Жилы у двери, на ящике со штампом «неприкосновенный», и всё это, судя по лицу, совпало у него с какой-то внутренней описью.

— Первая колонна? — Ответ он знал из личного дела.

— Первая.

— Порядок такой. — Я уже знал: после этих слов здесь сообщают самое важное. — У стенки ты отвечал за железо. В колонне отвечаешь за то, чтобы железо не стало событием. Встало у одного, встали все: график общий, штраф общий, простой на всех. Чинить будешь в свободное от работы время.

Он помолчал и добавил то, ради чего, как я понял, приходил:

— У тебя ухо. На переходе слушай не свой борт. Свой я и без тебя знаю. Слушай колонну.

И вышел, оставив меня с новым определением профессии, которое я записал в тетрадь дословно, кормлением, с происхождением и без комментариев.

Выходили утром, по расписанию, буднично до обидного. Никакого оркестра, никаких провожающих, стая работала, узел жил своим днём. Сарма стояла в рубке у иллюминатора, и я не поручусь, что смотрела на узел, а не на кран второго пирса, который как раз брал груз.

Уже на отходе, когда буксиры развели нас с пирсом и «Дятел» набирал свою ровную рабочую ноту, ниже тоном, чем всегда, с грузом гул у него взрослеет, в общей связи прозвучал голос диспетчера. Он говорил вслед колонне, скороговоркой, как объявляют посадку:

— Колонна семь, выход штатный, коридор ваш до второй отметки. Связь по маршруту сами знаете. Почту копите, на погрузке разгребёте.

И всё. Никто в рубке не переспросил, никто не обернулся, вахтенный подтвердил приём тем же тоном, каким подтверждают прогноз погоды. Обычное дело: колонна уходит за край связи, почта копится, на погрузке разгребём. Быт.

Вторая отметка это врата, и на вратах борт записывают: борт, груз, души, время. Ни пошлины, ни досмотра, ни человека. Запись идёт сама, в учёт, который никому ничего не стоит и которого никто ни разу не видел целиком. Я это знал. Я не знал другого, и это сказала Мири, когда отметка прошла и «Дятел» лёг на коридор:

— Душ четырнадцать. Меня в этом числе нет, и это единственное число, в котором я хотела бы быть. Потому что по нему ищут. По тому, где я есть, находят.

Я стоял у обзорного иллюминатора четвёртой палубы, смотрел, как узел уменьшается до размеров своей же эмблемы, и чувствовал себя человеком, у которого впервые в жизни сходится всё: работа, ведомость, маршрут, дата. Где-то далеко позади, в девяти сутках лага, летело моё послание со словами «жди к двадцать шестому». Где-то впереди, в трёх прыжках от конечной точки, стояла точка с коротким именем, которое я знал раньше, чем буквы.

Последнюю ночь у стенки я спал так, как не спал, кажется, никогда: без дежурной мысли у входа. Хроника жалоб борта шла колыбельной, к списку добавилась новая нота, глубокий грузовой гул, и она мне нравилась: борт с грузом звучит, как человек с делом. Я отметил, что засыпаю счастливым, отметил без испуга, вторым слоем, и даже не стал выяснять, из какой статьи это списано. Разберёмся на погрузке, сказал я себе. Всё теперь разберёмся на погрузке: и почту, и статьи.

Мири молчала. График в её журнале горел ровно, кривая шла вверх, и обе графы, «рост» и «беспечность», стояли рядом, как две подписи под одним актом.

Глава 12

Жди к…

Колонна на переходе живёт, как посёлок на колёсах, и первую неделю я осваивал не работу, а жанр.

На тактическом экране рубки наш ордер выглядел бусами на нитке: впереди мателот с навигационным довеском, за ним грузовые секции, «Дятел» в середине нитки, как самая крупная бусина, дальше топливный пристрой, жилой модуль и замыкающий буксир, спокойный, как воспитательница. Я поднимался в рубку раз в смену, смотреть на эти бусы, и каждый раз ловил себя на непривычном чувстве собственности: не «я иду в колонне», а «у меня в колонне порядок».

Чувство было не самозваное. Оно было по наряду.

Походная жизнь отличается от жизни у стенки, как вахта от быта, и первым это объяснил мне, разумеется, не человек, а распорядок. У стенки день собирается вокруг работы. В походе он собирается вокруг перехода: манёвры по расписанию колонны, вахты по нитке, и всё остальное, от обеда до сна, вписывается в зазоры. Флюс перестроил камбуз под манёвренный график в первые же сутки и кормил теперь не по часам, а по готовности ордера, объяснив это коротко: «Горячее наливают, когда не трясёт». Между бусинами нитки ходил катер снабжения, раз в сутки, и с ним шёл малый обмен: наши заточки и консультации туда, свежий хлеб из пекарни жилого модуля обратно. Стая и в походе оставалась двором, только двор теперь был вытянут в нитку и летел.

Правило Корда «слушай колонну» развернулось в должность быстрее, чем я успел её осмыслить. На вторые сутки перехода вахтенный передал: с мателота переднего просят «этого вашего, с ухом», у них на разгонном режиме появился призвук, свой механик разводит руками. Я отработал по обвязке, как дома: часовое окно телеметрии, потом сам, ухом, через переговорную и через запись, потом вердикт. Призвук оказался дрянью копеечной, разболтанным кожухом воздуховода, но с мателота прислали благодарность по форме, и Корд подшил её к делам колонны без комментария, что по его меркам было салютом.

К концу недели я обслужил по мелочи половину нитки и сформулировал своё новое положение так: повышение по-ремонтному. Раньше мне жаловалась машина. Теперь мне жалуется целая стая. Мири предложила завести на колонну общий лист жалоб, я согласился, и лист немедленно распух до размеров, при которых ему полагается своя графа прогноза. Хроника чужих скрипов стала моей колыбельной вместо хроники «Дятла», и засыпал я теперь под шесть гулов сразу, различая их, как различают голоса за стеной в общежитии, о котором говорил Циркуль.

Циркуль, кстати, в новой моей должности немедленно нашёл учебную пользу: чужие борта он слушать не рвался, «у меня участок, а не приход», но каждый мой выезд по нитке разбирал вечером, как шахматную партию, и дважды поймал меня на том, что я поставил диагноз раньше, чем проверил очевидное. Доска счёта осталась на «Дятле» у стены, поэтому счёт он вёл устно, голосом человека, который копит материал для мемуаров.

Из выездов той недели один заслуживает тетради, и он её получил. Жилой модуль, самая тихая бусина нитки, пожаловался на вибрацию в системе регенерации, неуловимую: приходит на стыках режимов, уходит раньше, чем добежит дежурный. Я просидел там вечер, поймал её ухом на третьем переходе режима и не поверил сам себе: звук шёл не из машины. Он шёл из крепления машины, из рамы, у которой на заводе недотянули два болта из шестнадцати, и она пятнадцать лет ждала случая об этом сказать. Случай пришёл в виде походных ускорений колонны. Мы подтянули раму за двадцать минут, а в тетрадь легло кормление: в походе слушай не машины, а то, чем они привязаны к миру; стоя молчит крепёж, в дороге он разговаривает первым. Циркуль вечером изучил запись спектра, крякнул и сказал, что вносит в свою тетрадь то же самое, только скучнее, и что наши тетради стремительно превращаются в параллельные переводы одной книги.

Наряд А1 стоял первым в маршруте, и по дороге я перечитал заявку ещё раз: дальний терминал перевалки, авария на грузовом контуре, средней тяжести, профиль знакомый. Терминал встретил нас видом, который я начал узнавать по одному силуэту: кран, замерший не в парковочном положении, а где застали, это у терминалов лицо беды. Грузовой контур у них лёг из-за каскада мелочей, каждая из которых по отдельности прожила бы ещё год: подстанция контура, за ней распределительный узел, за ним, от рывков ручного аврала, посыпалась механика двух постов. Заявка честно писала «средней тяжести», и заявке можно было верить: тяжесть была средняя, зато ширина во весь причальный фронт.