Мальчик из Ямы 6: Три прыжка (СИ), стр. 34

Жила принесла и молча повесила у двери моей каюты жёлтую бирку с дыркой под крюк, чистую, без надписи.

— Это что?

— Примета сварщиков. — Жила подровняла бирку на крюке. — В длинный рейс идёшь с пустой биркой. Вернёшься, напишешь, что списал. Не вернёшься, спишут тебя, но это уже не твоя забота, а бирки.

— Жизнеутверждающе.

— У сварщиков все такие.

Циркуль зашёл с прибором, сел и прочитал мне десятиминутную лекцию о том, чем слушание в колонне отличается от слушания у стенки: чужие борта рядом, их гулы лезут в твой спектр, привыкай отфильтровывать соседей, как в общежитии. Закончил без перехода:

— И вот ещё. На глухом краю я работал дважды. Давно. Возьми за правило: всё, что слышишь странного, записывай сразу. Там некому будет переспросить.

Флюс не приходил вовсе, но вечером я застал его в камбузе над разложенным хозяйством: он пересчитывал запасы и молча увеличивал закладку, мешок к мешку, банка к банке, по какой-то своей ведомости, где статья «люди» всегда с запасом.

— Аварийный паёк у меня борщ, который успели доварить. — Флюс стоял спиной, над мешками. — Не успеешь доварить, будет аварийный концентрат, а концентрат я за еду не считаю. Я на этом борту такого позора не допускал и не допущу.

За ужином, последним у стенки, тотализатор пережил конституционный кризис.

— Открываю ставки на колонну, — Жила постучала ложкой по миске, как по рынде. — Сколько нарядов фактически, что встанет первым, кто виноват.

— Ставки на будущее, в котором участвуешь сам, это уже не тотализатор. — Циркуль даже не поднял глаз от тарелки. — Это планирование. Жанр казённый, и за него нам не платят.

— А мне за тотализатор платят?

— Тебе за него прощают.

Строп отложил ложку, что у него означало речь.

— На борт, на котором идёшь, не ставят. Дед не ставил. Груз слышит.

Стол притих, потому что спорить после Стропова деда было неприлично, и тут поднялся Флюс с половником, а спор, в котором есть половник, решает он.

— Ставки на колонну запрещаю. Банк замораживаю до возвращения. — Он стукнул половником о край котла, как печатью. — А азарт, раз накопился, сливаем одной ставкой: что первым сломается на терминале погрузки. Сломается точно, мы туда за этим и идём. Вины нет, конфликта нет, чистая наука.

— Наука одобряет. — Циркуль протянул тарелку.

— Наука ест. — Флюс положил ему добавки.

Ставки приняли. Я поставил на грузовые краны: где авария и погрузка, там краны первые. Циркуль поставил на энергосистему и назвал мой выбор банальным. Я ответил, что банальность это статистика, вышедшая на пенсию, и Циркуль записал формулировку себе, отвернувшись, но недостаточно быстро, а Жила так хохотала над тем, как он отворачивается, что доедать ушла в коридор.

Мири к вечеру закончила собственные сборы: библиотека докачалась, и на мой вопрос, не много ли, ответила хозяйственно: «Твой кладовщик умножает на три. Я умножаю на пять, у меня позиции легче».

А потом было послание, и про него я расскажу подробно, потому что оно того стоит, хотя в тот вечер казалось самым простым делом дня.

Писал я из зала связи узла, с хорошего терминала: перед глухой зоной положено отправлять почту с опорной станции, надёжнее. Настроение у меня было такое, какого я за собой не помнил: не подъём, не азарт, а ровное, сытое спокойствие человека, у которого сходится. Я сел перед камерой в рабочем. В прошлый раз, перед второй вахтой, я записывал матери видео в форме, парадной, специально надевал: форма тогда была всем, что у меня имелось предъявить. Теперь на мне была роба мастера, застиранная, со следом окалины на рукаве, со штемпелем конторы на груди, и я не переоделся не по забывчивости. У меня появилась одежда получше.

Я рассказал ей всё по порядку, коротко, как привык: работа хорошая, контракт продлён, тариф такой, что не поверишь, и не верь, я сам проверял трижды. И потом сделал то, чего не делал никогда в жизни.

Я назвал дату.

Примета у нас с ней старая, старше меня: о рейсе не говорят до трапа. Не «приеду тогда-то», а «приеду, встречай, я на трапе». Так говорил отец, так говорила она, так двадцать лет говорил я, и примета ни разу не подводила, потому что её ни разу не проверяли. А тут я сидел перед камерой со своей арифметикой, трижды сошедшейся, с маршрутом, который упирается конечной точкой в три прыжка от её дома, с расписанием регулярной линии, выписанным на бумажку, и молчать о дате было уже не осторожностью, а кокетством. Я посчитал вслух, для неё, как она любит, и положил сверху запас: я всегда кладу запас.

— Жди к двадцать шестому, — сказал я. — И не спорь с датой. Дата согласована с ведомостью, а с ведомостью ты сама велела не спорить.

Ещё я сказал, что приеду не смотреть, а делать, что клиника будет настоящая и что торговаться она будет уже со мной лично, а я торгуюсь хуже неё, поэтому пусть готовится выиграть. Полсекунды посмотрел в объектив, как она умеет, у неё научился. И отправил.

Лаг до зоны четыре девять суток. Ответ должен был догнать меня на маршруте, на первой или второй точке, пока связь ещё жила по расписанию. Я отметил себе это без тревоги, служебно: почта пойдёт вдогонку, как идёт за колонной всё, что не успело на погрузку.

Дату я выбирал, как выбирают посадочное место под тяжёлый узел: с допусками. Плановая швартовка у терминала, пять суток обязательств по сдаче, они прописаны в подряде отдельной строкой, дальше регулярная линия, три прыжка по расписанию, и поверх всего запас в неделю, потому что запас кладут всегда, этому меня учить не надо. Выходило двадцать шестое, с зазором. Я проверил ещё раз календарь, день за днём, как проверяют опрессовку: держит. Держало.

Мири при записи молчала, как молчит аппаратура, которой доверяешь: ни поправки, ни ремарки. Уже после отправки, гася зал связи, я спросил, что она думает про дату. Она ответила не сразу и по существу: «Дата выведена из подряда, расписания и запаса. Все три источника документальные. Думать тут нечего, тут можно только проверять. Я проверила». И добавила, помолчав, уже другим тоном, каким вносят в журнал необязательное: «Ей будет легче с датой. Ожидание с датой это процесс. Ожидание без даты это состояние. Процессы люди переносят лучше». Я записал это себе куда-то не в тетрадь, между рёбер, и мы пошли грузиться.

Сборы колонны заняли двое суток, и это было зрелище, ради которого стоило идти в ремонтники. Я привык, что «Дятел» самодостаточен, как хутор. Теперь хутор собирался в обоз: к нам становились приданные борта стаи, грузовые секции с ЗИПом такого тоннажа, что мой склад-собор на две палубы оказался, по выражению кладовщика, «походной укладкой», топливные пристрои, жилой модуль для сменных экипажей. Стапельную палубу перештивали дважды, и оба раза Строп ходил по ней с лицом человека, который слышит вес.

Приданные борта пришли своим ходом и встали в ордер так, как встают люди, делавшие это много раз: без переговоров, по одним позывным. Имён я называть не буду, во-первых, их было много, во-вторых, в колонне борта быстро перестают быть именами и становятся местами в строю: мателот передний, мателот задний, замыкающий. Замыкающим встал старый буксир, приданный узлом, и Жила, глядя на него, сказала с одобрением, что замыкающим всегда ставят самого спокойного, как в детском саду в конце цепочки ставят воспитательницу.

Флюс перед выходом произвёл операцию, которую я сначала принял за ошибку: половину свежей зелени, наменянной у стаи, он раздал обратно, по бортам, которые оставались. Я спросил, зачем: в глухой зоне зелень будет золотой. Флюс ответил, что зелень не хранится, а долг хранится прекрасно, и что из долгого рейса лучше возвращаться туда, где тебе должны.

Доска стаи в конторе выглядела непривычно: половина граф смотрела в одну строчку, «в составе колонны». Диспетчер, тот самый, с наушником на одном ухе, потерял к отходу всякий интерес раньше всех, потому что для него колонна кончилась в момент, когда сошлась погрузочная ведомость. Остальное перевозка.