Наследник $$$ уровня VIII (СИ), стр. 48

Марио захохотал на записи. В кабинете не засмеялся никто.

Последний фрагмент был короче остальных. Дата в углу стояла четверговая. Ольмо смотрел в огонь.

— Пора играть жёстче. Святая Дева видит, мы этого не хотели.

— Теракт? — Аурелио поморщился.

— А какой вариант у нас ещё остался?

Никто на записи не ответил. Четверо просто кивнули, один за другим, и камера ещё несколько секунд показывала, как они молча сидят над бокалами. Потом экран погас.

В студии ведущий долго не мог заговорить. Камера держала его крупным планом, и было видно, как он сглатывает. Наконец он произнёс только одно:

— Запись датирована четвергом. Взрыв в Галерее произошёл в пятницу, в тринадцать сорок две.

После чего выпуск ушёл на заставку.

Я переключил канал. Там показывали то же самое, другой ведущий так же молчал над теми же кадрами. На третьем канале запись крутили по второму кругу, с субтитрами. На четвёртом её не было, зато шла студия с бледным экспертом, который пытался объяснить, что запись ещё нужно проверить, и сам себе не верил.

— Как? — Мария опустилась на край стула. — Откуда это?

— Не знаю.

Я действительно не знал.

Катрин поделилась информацией.

— В «Периодике» пакет лежал на столе у главного в шесть утра. Без отправителя, без записки. Кассета и распечатка. В «Мундо» такой же, и, говорят, в «Эвенто» тоже. Главный два часа звонил юристам, потом махнул рукой. Мы выходим спецвыпуском в два.

— «Эвенто» тоже напечатает?

— Уже печатает. У них в редакции понимают, что если промолчат, их сожгут вместе с типографией. — Она помолчала. — Вик, мне нужно туда. Здесь все с ума сошли.

— Езжай.

Я положил трубку и ещё раз прокрутил в голове увиденное.

Снимали сверху, из-под карниза, и снимали долго, вечер за вечером. Значит, кто-то поставил камеру очень давно и терпеливо ждал, пока на плёнку ляжет то, ради чего её ставили. Кто-то, кто знал эту комнату, знал, когда в ней собираются, и сумел дотянуться до проводки в чужом доме. На всех кадрах за столом сидели четверо, а в глубине, у окна, стояло отодвинутое пустое кресло, будто хозяин вышел позвонить и сейчас вернётся.

Пятое кресло. Мне пришло в голову одно имя, и я отложил его до лучших времён. Отец со вчерашнего дня так и не перезвонил.

Главное было в другом. Запись доказывала, что они этого хотели. Она не доказывала, что они это сделали. Четверо кивнули, а вопрос, кто займётся, так и повис над столом без ответа. Лунтик сказал бы, что цифры показывают «что», но не «кто». Только сейчас это уже не имело значения. Дымящийся пистолет снова лежал на столе.

Суд разберётся потом. Страна разобралась прямо сейчас.

Через час женщины у наших ворот ушли.

Захар доложил об этом без всякого выражения: сложили плакат, допили кофе и пошли к мосту. Одна вернулась, отдала охраннику пустой стаканчик и сказала, что им жаль. Охранник растерялся и ответил, что ему тоже.

Через мост в тот день шли многие.

К трём часам у башни «Иберкома» собралась толпа, которую полиция оценивала в четыре тысячи человек, а лента в Виде во все пятнадцать. Стеклянные двери в лобби, те самые, через которые я когда-то входил на переговоры с Маркосом Вильяром, разлетелись после первого же брошенного камня. Охрана успела опустить решётки на лестницах и заперлась на верхних этажах вместе с секретарями. Двадцать восьмой этаж, с видом на реку и старый собор, смотрел теперь вниз на людей, которые жгли синие флажки с логотипом.

У салона «Денто-Моторс» на проспекте выбили витрину. Новенькие машины из премиальной линейки так и стояли внутри на постаментах, усыпанные стеклом, и никто их не тронул. Люди пришли не грабить, им нужно было, чтобы их увидели. У офиса нефтяной компании Ольмо полиция выставила оцепление в три ряда и до вечера держала толпу на противоположной стороне улицы.

Газеты «Эвенто» жгли на площади перед Эмеральд-Тауэр.

Снимок появился в ленте около пяти, и к ночи его видела вся страна. Кто-то принёс первую пачку из ближайшего киоска, следом подтянулись остальные, и через полчаса посреди площади горел костёр из свежих тиражей. Пламя поднималось выше фонарей, по брусчатке разлетались обугленные листы, а над всем этим на фоне тёмного неба спокойно висел наш аэростат с синими буквами VIDA.

Такой рекламы я бы не купил ни за какие деньги. И не хотел бы, будь у меня выбор.

Урны в деловом квартале к вечеру забили нераспроданными тиражами. Киоски отказывались принимать «Эвенто», а те, кто всё-таки принял, складывали пачки под прилавок и делали вид, что не получали.

Пресс-релизы выходили один за другим, по одному в полчаса.

Биржа закрылась в пятницу сразу после взрыва и до понедельника не открывалась. Именно поэтому советы директоров собирались прямо в субботу, по телефону, из загородных домов и с яхт. Каждый понимал простую вещь: в понедельник утром рынок откроется, и к этому моменту у компании должно быть новое лицо, иначе от неё останется одно название.

Первым высказался совет «Иберкома». Короткое заявление на фирменном бланке: Аурелио дэ Сепеда отстранён от всех должностей до окончания расследования, семья дэ Сепеда уведомила совет о выходе из оперативного управления. Ещё через час подтянулся «Денто-Моторс». Совет исключил Марио дэ Баргаса из своего состава, но в том же заявлении, в последнем абзаце, мелким шрифтом значилось, что одно место за семьёй сохраняется и занимает его Энтони дэ Баргас. Лоснящийся генеральный директор, который когда-то обещал запомнить мои слова, удержался. Видимо, гордости у него оказалось всё-таки меньше, чем мозгов.

С Ольмо вышло проще и тише. Формально он никогда не принадлежал к семье, чьими активами управлял, и семья это быстро вспомнила. К вечеру появилось заявление: доверенности отозваны, сеньор Ольмо больше не представляет интересы дома ни в одной из компаний.

Тяжелее всего пришлось тем, у кого не было совета, которым можно прикрыться.

Компании, где акции разошлись по рынку, могли пожертвовать одним человеком и спасти остальное. А семейные дома так не умели. У них не было ни совета, ни акционеров, ни кресла, с которого можно торжественно снять главу и показать толпе пустое место. Были фамилия и всё, что к ней прилагалось. И теперь эта фамилия тонула вместе с человеком, который её носил.

Дом дэ Эспарса выпустил три заявления подряд. В первом семья выражала соболезнования. Во втором уверяла, что ни один её член не знал о встречах на Гранатовой. В третьем просила не путать газету с её владельцем. Ни одно не помогло. Около семи вечера редакция «Эвенто» в полном составе подала в отставку, типография отказалась печатать завтрашний номер, а последние рекламодатели отозвали заказы по телефону, даже не дожидаясь понедельника. В девять семья объявила, что газета прекращает выход.

Восемьдесят лет на рынке, семь дочерних изданий, три канала. Всё закончилось за один день, на площади, у костра.

Бенхамин дэ Эспарса, наверное, не поверил бы, если бы ему рассказали. Он умел считать, и считал всегда правильно. Только посчитать толпу у него не получилось.

Вида тем временем тонула.

Тонула в хорошем смысле, если такое слово вообще уместно в этот день. Сразу после первого показа записи регистрации пошли вверх так резко, что Рубен решил, что опять началась атака, и полез проверять фильтры. Атаки не было. Были живые люди, которые хотели что-то сказать и понимали, что сказать это можно только здесь.

К трём часам новых регистраций было триста тысяч. К шести перевалило за пятьсот. К полуночи счётчик показал полтора миллиона за сутки, и Вида разом стала сетью с девятью миллионами пользователей.

Газеты в этот день раскупали быстрее горячих пирожков. У них были эксклюзивы, связи, расшифровки, имена сотрудников и подробности о том, кто кому был должен и кто с кем ездил на охоту. Но читать и думать люди шли к нам. Под каждой новостью о записи вырастали десятки тысяч комментариев, к вечеру сотни. Кто-то плакал, кто-то требовал суда, кто-то вспоминал, как неделю назад писал под нашими записями, что Виду надо закрыть, и теперь извинялся.