Наследник $$$ уровня VIII (СИ), стр. 49

Семвик в тот день тоже рос. Отцовская сеть ловила тех, кто не хотел заводить страницу у младшего дэ Фуэго, и таких набралось немало. Но разница в цифрах к вечеру стала неприличной.

Серверы гудели так, что Рубен перестал снимать наушники даже в коридоре.

— Ещё сутки так, и крайний шкаф расплавится, — доложил он мне в шестом часу без всяких эмоций. — Нужны три стойки. Лучше пять.

— Заказывай пять. Рафаэлю скажи, пусть едет с тобой на склад поставщика сам. В субботу никто ничего не отгрузит, если на складе не будет стоять человек с деньгами.

— Деньги?

— Мария выпишет.

Мария выписала. Мне показалось, что, подписывая платёжку, она мысленно прощалась с ещё одним куском кредита на землю, но спорить не стала. Не тот был день.

«Мы утонули в работе», это я, конечно, говорю громко. Утонул штат, а мне оставалось держать его голову над водой и не давать никому захлебнуться.

Модераторы падали от усталости. Две девочки из ночной смены уснули прямо за столами, одна так и не выпустила из руки мышку. Старшая смены ходила между ними в очках, сдвинутых на лоб, раздавала кофе и бутерброды Эстеллы и сама, кажется, держалась только на упрямстве. Количество жалоб выросло вчетверо, спама ещё больше. Ботов «Иберкома» в этот день не было. Видимо, людям, которые ими управляли, нашлось чем заняться. Зато вылезли свои, доморощенные: сборы «на пострадавших», «расшифровки» записи с выдуманными репликами, поддельные страницы погибших.

Лунтик в этот день работал так, как я его ещё не видел.

Он пересел из своего угла за шкафом поближе к модерации, впервые на моей памяти добровольно оказавшись в одной комнате с десятком людей, и писал фильтры прямо по ходу, по жалобам, которые девочки зачитывали ему вслух. Девочка читала жалобу, он минуту молча смотрел в монитор, что-то набирал, и через десять минут очередная волна мусора исчезала из ленты. К вечеру его алгоритмы разбирали больше половины жалоб без участия людей, а модераторам оставалось только сложное.

— Ложных срабатываний меньше двух процентов, — доложил он мне, протирая клавиатуру салфеткой. — Люди очень однообразны, когда злятся. Это удобно.

Старшая смены, услышав это, перекрестилась и пообещала поставить за него свечку. Лунтик серьёзно попросил её этого не делать, потому что это повышает риск пожара.

Программисты ходили бледные.

Запись видели все. Её крутили в столовой, на мониторах, в Вифонах, и фраза про сиделку из дома престарелых и винную любительницу дошла до каждого раньше, чем до них успел дойти Захар со своей папкой.

Захар всё равно собрал их у меня в кабинете, ближе к вечеру. Встал у стола и говорил коротко, по-военному, не глядя ни на кого конкретно.

Агентство при одной из столичных газет дэ Эспарсы. Девушек подбирали под каждого отдельно: чем увлекается, где бывает, что любит. Лаура жила по чужому адресу, номер был зарегистрирован на подставное лицо. Мирея устроилась в дом престарелых за неделю до того, как Паскаль её встретил, а настоящая сиделка Консуэло, которая «приболела», получила от неизвестного благотворителя оплаченный отпуск. Сегодня утром обе исчезли. Мирея не вышла на смену, Лаура не отвечает.

Рубен выслушал всё, не меняясь в лице. Только кивнул один раз, тяжело, как кивают, когда врач подтверждает диагноз, о котором и так догадывался.

— Я же говорил, — тихо произнёс он, ни к кому не обращаясь. — У таких, как я, не бывает.

Паскаль молчал дольше всех. Потом спросил одно:

— А бабушка?

Захар впервые за весь разговор посмотрел ему прямо в глаза.

— Консуэло выходит в понедельник. Я с ней говорил. Она ничего не знала.

— Мирея ей волосы заплетала, — произнёс Паскаль так, будто это было самое важное из всего сказанного. — Бабушка её запомнила. Она никого не запоминает, уже давно, а её запомнила.

Ответить на это было нечего, и никто не стал.

Матео сидел в углу и смотрел в пол. Когда Захар закончил, он поднял голову.

— А Майра?

Захар помедлил секунду и кивнул.

Матео улыбнулся, криво и устало, совсем не так, как улыбаются семнадцатилетние.

— Значит, я хотя бы бросил её первым.

Лунтик, которого никто не звал, но который пришёл, потому что дверь была открыта на сорок сантиметров, стоял у стены в своих перчатках и внимательно наблюдал за остальными.

— Статистически это было ожидаемо, — сообщил он наконец. — Трое из четырёх подверглись воздействию. Устоял один. Я.

— Потому что ты не человек, — буркнул Рубен.

— Именно, — согласился Лунтик без всякой обиды. — Я ей так и сказал.

Рубен посмотрел на него, потом на Паскаля, и вдруг хрюкнул. Паскаль прикрыл лицо ладонью, плечи у него затряслись. Через секунду смеялись уже все четверо, нервно, на грани, как смеются люди, которым двое суток не давали спать. Захар стоял и ждал, пока они отсмеются, и на его лице не дрогнул ни один мускул.

Я дал им выдохнуть.

— Отпусков сейчас не будет, — сказал я, когда стало тише. — Не потому, что я жадный, а потому, что вам сейчас нельзя сидеть дома одним. Работа лучше всего лечит дурные мысли, проверено. Всё, что вы рассказали этим девушкам, уже лежит в чужих отчётах, и я об этом знаю. Ни один из вас не будет за это наказан. Вас обманывали профессионалы, за деньги. Наказывать надо тех, кто платил, и, судя по сегодняшнему дню, их уже наказывают.

Рубен кивнул первым, за ним Паскаль. Уходили они молча, но плечи у них были уже не такие опущенные, как час назад.

Хавьер вернулся в седьмом часу.

Я услышал его раньше, чем увидел: по коридору шли тяжёлые знакомые шаги, а следом за ними частый стук каблуков и голос Марии, который на пределе вежливости перечислял, чего ему нельзя делать. Нельзя поднимать тяжёлое, нельзя бегать, нельзя драться, нельзя забывать таблетки, которые лежат в правом кармане, нет, в левом, она сама положила.

Хавьер вошёл в кабинет в чистой рубашке, застёгнутой до горла. Под рубашкой угадывалась повязка, двигался он чуть осторожнее обычного, и только по этому было видно, что совсем недавно его выносили из ангара с пробитым лёгким.

— Сеньор, — произнёс он и встал у окна, на своё место, будто никуда не уходил.

— Тебе ещё неделю лежать.

— Лежать я могу и здесь. Тут диван.

— Диван жёсткий.

— Я заметил по вашей осанке.

Мария за его спиной закатила глаза и поставила на мой стол бумажный пакет с лекарствами.

— Он сбежал, — пожаловалась она. — Увидел запись по телевизору, встал и пошёл одеваться. Я ему говорю, что швы, а он говорит, что сейчас все на работе.

— Сейчас все на работе, — подтвердил Хавьер.

Катрин застала эту сцену в дверях, уже в плаще, с сумкой через плечо и ключами в руке. В «Периодике» её ждал отдел, который за сутки не выдал ни строчки без её подписи. Цейтнот в этот день был не только у нас.

Она оглядела Хавьера, задержалась взглядом на воротнике рубашки, под которым пряталась повязка, и коротко кивнула ему, как кивают сменщику.

— Сдаю пост.

— Принял, — отозвался Хавьер.

Катрин подошла ко мне, поцеловала в губы, коротко и крепко, и уже на пороге обернулась.

— Не давай ему поднимать тяжёлое. И спи хоть иногда, Вик. Ты похож на «Эвенто».

— Это как?

— Похож на мертвеца, — она подмигнула и ушла.

К ночи дэ Гарро был на всех каналах сразу.

Выглядело это так, будто в стране остался один политик. Родригез сошёл с дистанции около восьми вечера, и вышло это некрасиво. Он попытался выйти к прессе на ступенях Капитолия, начал говорить о том, что не знал этих людей лично, и успел произнести три фразы, прежде чем толпа за оцеплением засвистела. Потом в него полетели помидоры. Один угодил в плечо безупречного серого пиджака, второй в трибуну, третий в оператора. Охрана увела кандидата обратно за двери, а через час его штаб разослал короткое заявление: в связи с обстоятельствами сеньор Родригез приостанавливает участие в выборах.

Сын корабела и швеи, человек из народа, который всего добился сам. Народ посмотрел запись, где его называли ручным псом, и решил, что ему виднее.