Наследник $$$ уровня VIII (СИ), стр. 53

Он скатал пластырь в тугой шарик и бросил в камин. Огонь подхватил его мгновенно, без звука.

Себастьян опустил рукав, снова надел очки и придвинул к себе листок с цифрами.

До голосования оставалось не так много времени.

Мать ждала внизу, у подножия лестницы, рядом с маленькими резиновыми сапогами. Мне хватило одного взгляда на её лицо, чтобы понять: последние слова она слышала. Говорить ничего не стала, только коснулась моего рукава, когда я проходил мимо. Я поцеловал её в висок и вышел.

Хавьер стоял у машины, привалившись к капоту здоровым плечом. Открыл мне заднюю дверь, сел за руль и выехал за ворота, так и не задав ни одного вопроса. За это я его, пожалуй, и ценил больше всего.

Платаны поплыли назад, потом кованая ограда, потом серпантин. Я откинулся на сиденье и закрыл глаза.

Тайрон перешёл черту. А запись дэ Гарро попала ровно туда, куда её и отправляли.

Интриги королевского двора меня не волновали. Кто с кем пьёт бренди на Гранатовой, кто кому звонит по ночам, кто сажает в совет своего сына, а кто чужого. Это я видел и в прошлой жизни, видел столько раз, что давно перестал удивляться. Удивило другое: как далеко отец готов был зайти, лишь бы снова взять меня под контроль. Сидеть за столом, где обсуждают взрывы, и просить только за мою голову, не за мою работу. Голову он готов был сохранить, а всё, что в ней родилось, отдать на растерзание. Чтобы потом подобрать меня у самого дна, отряхнуть и посадить в Перифон. Так подбирают щенка, которого сами же выбросили под дождь.

Самое неприятное, что в последние месяцы я начал об этом забывать. Мать с её лавандой и Лурье на коленях. Отец, который сказал «спасибо» за пролив так, будто произносил это слово впервые в жизни. Ужины, звонки, «ты мой сын, Виктор». Мне начинало казаться, что новую семью можно считать семьёй. В прошлой жизни у меня не было ничего похожего, и, видимо, именно поэтому я так легко купился.

Ошибка. Обычная человеческая ошибка, и стоила она мне ровно столько, сколько стоят такие ошибки. Хорошо хоть не дороже.

Ход Себастьяна тоже читался без труда.

Он мог вырезать отца из записи и промолчать. Мог отдать мне флешку и не включать её при мне. Мог вообще ничего мне не показывать, и я до конца жизни гадал бы, кто сидел в пятом кресле. Но он усадил меня у камина, налил чаю и показал. Показал именно ту минуту, где отец просит за меня, и ту, где рождается бомба. Чтобы я ехал сюда, а не куда-нибудь ещё.

Дом дэ Фуэго, где отец, брат и я сидим за одним столом, с «Периодикой», Видой, Семвиком и Перифоном в одних руках, был бы слишком силён для любого президента. С таким домом пришлось бы договариваться. А с отцом, который держит газету и телефон, и сыном, который держит сеть и до конца жизни должен самому президенту, договариваться не нужно. Каждого можно вызывать к себе по отдельности.

Разделяй и властвуй. Разделяй и властвуй, детка…

Я открыл глаза.

Если называть вещи своими именами, Себастьян меня поимел. Аккуратно, вежливо, с чаем и лимоном. Нашёл единственное слабое место, которое я сам у себя не замечал, семью, надавил на него и загнал меня в долги, из которых не вылезти ни деньгами, ни голосами. И выиграл. Через неделю он, скорее всего, будет президентом, а я буду человеком, которому он в любой момент может напомнить про один разговор у камина.

С другой стороны, выиграл и я. Четыре фигуры, которые ещё в пятницу утром казались несъёмными, сняты с доски. Вида за сутки выросла на полтора миллиона человек и стала единственным местом в стране, которому люди поверили в самый страшный день. Моё имя чистое. Фамилия цела, хотя отцу об этом знать не обязательно.

Только победа почему-то не ощущалась победой. Внутри сидело другое чувство, холодное и липкое. Впервые с того дня, как я открыл глаза в этом теле, ход за меня сделал кто-то другой, а я узнал о нём последним. Контроль ушёл из рук, пусть на одну ночь, и страх, который пришёл вместе с этим, мне совершенно не понравился.

За этот страх кто-то должен будет заплатить. И я уже знал кто.

Не сегодня. Сегодня надо считать.

Себастьян выиграет гонку, в этом у меня больше не было сомнений. Родригез сошёл с дистанции под помидоры, президент за два дня ни разу не успел раньше сенатора, а страна видела, кто стоял у больницы с пластырем на сгибе локтя. Дэ Гарро откроет границы, как обещал с первого дня. Фракция перестанет стоить втрое, стекло и контроллеры можно будет брать напрямую, без посредников и без очереди, которая почему-то всегда до нас не доходит.

«Иберком» уже сейчас не посмеет закрыть мне доступ к сим-картам. После того как вся страна услышала, как Аурелио ровным голосом рассказывает про сто тысяч страниц, работающих на него, совет директоров будет продлевать мой договор с поклонами и, может быть, даже со скидкой. Любой отказ сейчас будет выглядеть как продолжение войны, которую они в субботу так торопливо объявили личной инициативой отстранённого главы. Ещё в четверг я был для них главной угрозой, а с понедельника я для них лучший друг.

Оставался только Тайрон. Тайрон с его фанатичной идеей Перифона, заводами, которые сжирали свободные деньги семьи, и уверенностью, что через год-два я всё пойму.

Я посмотрел в окно на верхний город, уходящий за спину вместе с поместьем.

Выходя из машины у офиса Виды, крутил в голове будущие проекты. Поднимался на этаж, как сомнамбула, даже не помню, как оказался там.

В кабинете никого не было. Хавьер пошёл ужинать, Мария и Ева тоже, Катрин уехала ещё днём. Я устало опустился в кресло.

Боялся ли я? Да, потери контроля, но не более. В остальном эта игра меня устраивала, она зажигала что-то внутри, давала ощущения острее бритвы или ходьбы по канату натянутому между двух высоток без всякой страховки.

Второй Вифон, Вида за пределами Валентии, гостиничный сервис, бронирование, собственный банк, магазин приложений…

Мысли становились громче и громче!

Холодные ладони легли на лоб.

— Вик… Как ты?

Карла появилась незаметно. Я не слышал, как она вошла. Но она была здесь и стояла перед креслом, повернув меня в нём к себе. Веющая уличной прохладой и запахом вишни, с искрящимися как звезды глазами.

— Вик! — на выдохе пискнула она, когда я сгрёб её к себе на колени, уже шёпотом— Ви-и-и-к!

Оседлав меня, одной рукой она обвила мою шею, а второй убрала волосы, упавшие на лицо. Платье собралось гармошкой, открывая длинные бронзовые ноги.

Руки двигались уже без участия разума и чем ниже они опускались, тем выше задиралось платье. Она помогала рукой, бряцала застёжка ремня, её тяжелое дыхание камнепадом гремело в ушах. Мы торопились, словно два пленника, получивших шанс на побег. Молча, в полной тишине, разрываемой лишь шорохом ткани.

Мы успели. Освободились. И ничто больше не сдерживало нас.

Её стоны больше всего походили на патоку, оглушая и вытесняя громкие мысли, все до единой, я тонул, погружаясь всё глубже, глубже, глубже…