Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 98

Сказано это было по‑прохоровски, с ораторским пафосом, но до того верно, что все бойцы одобрительно загудели.

– Землю нашу вывозят⁉ – воскликнул Морячок удивлено. – Вот же суки!

А Морелли уже унесло дальше – в родной Турин.

– Ах, какой у нас город! Альпы близко, а девушки какие… – Он поцеловал кончики пальцев. – А вино! У нас в Пьемонте делают бароло – король вин, тёмное, как ваша ночь. Вот кончится война – приезжайте все ко мне в гости! Все! Я вас угощу таким сыром – горгонзола называется, с голубыми точками, не знаю, как называется этот…

Он показал руками растительность. Я решил помалкивать, но Прохоров некстати догадался, что речь о плесени.

– С плесенью⁈ – поперхнулся Ванька. – Довели Италию фашисты. У нас плесневелое свиньям и то не дают.

– Это благородная пле‑есень! – вскинулся Пьетро. – Деликатес!.. И я приготовлю вам пиццу. Во‑от такую! – Он развёл руки, как рыбак, показывающий улов.

– Пиццу? – Ванька наморщил лоб. – Может, птицу ты хотел сказать? Петь, ты, конечно, не серчай, но заговариваешься иногда – понять тебя трудно.

– Не курица! Не индюк! Пицца!

– Это что ещё за зверь?

– О‑о! – Пьетро закатил глаза и заговорил так, будто читал стихи: – Это чудо! Берёшь тесто и делаешь его тонким. Сверху помидоры, растёртые с чесноком и травами, и, конечно, сыр. И в печь, на горячий камень, в сильный жар!

– Погодь, – Ванька поднял ладонь. – Это, стало быть, лепёшка. С сыром и с помидорами. Так?

– Ну… так, – осторожно согласился Пьетро.

– Тю! И это у вас еда? Начинку, милок, тестом оборачивать надо, с обеих сторон, чтоб сок не убёг. Пирожки называется. Не пробовал? Вот кончится война – приезжай ко мне, я тебя таким пирожком с ливером угощу…

– Пирожок! – Пьетро задохнулся от возмущения. – Сравнить нельзя!

– Да иди ты со своей лепёшкой!

Они сцепились бы, наверное, всерьёз – Ванька уже набирал воздуху, но итальянец вдруг махнул рукой, полез в вещмешок и вытащил маленькую плоскую упаковку. Раскрыл – внутри лежали серые пластинки в вощёной бумаге.

– Мир, – сказал он и протянул одну Ваньке. – Угощаю. Американская. Попробуй.

– Конфетка, что ль? – Морячок развернул, понюхал, сунул в рот. Пожевал. Просиял: – О! Сладкая!.. Мятой отдаёт…

Прошла минута. Ванька жевал. Прошла вторая. Ванька всё жевал, и лицо его понемногу вытягивалось.

– Слышь, Петь… А чего она не жуётся‑то? Жую‑жую, а она вся такая ж. Аж зубы вязнут. Да я скорее зубы сотру, чем её дожую!

– Её не надо дожёвывать! – засмеялся Пьетро. – Это жевательная резинка. Её жуют – и всё. Просто жуют. А потом выплёвывают.

– Как – выплёвывают⁈ – Ванька аж поперхнулся. – Сладкое – и выплёвывать⁈ Ну и народ… То лепёшки недоделанные, то конфеты, какие жуй да выплёвывай!

– Ерунда какая‑то, – поморщился Коровин. Ему тоже досталась пластинка. – Баловство заморское. Наша сера лиственничная куда лучше: и дух от неё смоляной, и зубам польза…

При этом жевал старшина с таким удовольствием, что уши у него так и ходили ходуном, и выплёвывать явно не собирался.

Посмеялись, поужинали. И тут у входа, со стороны траншеи, зашумели.

– Смирно! – скомандовал вошедший Прохоров.

В зал вошел наш ротный политрук, а следом за ним, неловко переминаясь семенил невысокий человек в гражданском. Потертое, с пятнами грязи внизу пальто, нелепые круглые очки на пол‑лица, и кожаный кофр на ремне через плечо, по по форме которого можно угадать – внутри фотоаппарат. А ещё на боку у гражданского болталась отдельная сумка для магниевой вспышки. Гражданин поправил очки, оглядел подвал, наши закопчённые лица и неуверенно улыбнулся.

– Здравствуйте, товарищи бойцы, – проговорил политрук и оглянулся на спутника. – Это товарищ Ложкин, он корреспондент из газеты «Комсомольская правда».

– Братцы! – Морячок торопливо пригладил пятернёй вихры. – Никак сниматься будем! Дайте хоть причесаться!

– Становись! – скомандовал Прохоров.

Мы выстроились в две шеренги, а замполит развернул сложенный лист и стал зачитывать. В углу бумаги виднелась синяя печать.

– Приказ войскам шестьдесят второй армии номер сто восемьдесят семь… От имени Президиума Верховного Совета Союза ССР за образцовое выполнение боевых заданий командования на фронте борьбы с немецкими захватчиками и проявленные при этом доблесть и мужество наградить медалью «За боевые заслуги» красноармейца Сотникова Алексея Фёдоровича…

Приказ был наградной. Его пометили при номере литерой «н». Дальше шло сухое перечисление: уничтоженные снайперы противника, пулемётные расчёты, офицеры. Цифры эти я знал и без приказа. А вот слушать их зачитываемыми вот так, перед строем, оказалось совсем другим делом: я стоял и не знал, куда девать руки.

– Красноармеец Сотников! Выйти из строя!

Я вышел, не слишком ловко печатая шаг по битому кирпичу. Парадного шага по такому полу не получится ни у кого, но постараться надо.

Политрук достал из полевой сумки коробочку и маленькую книжку – временное удостоверение к награде, до постоянного. Медаль лежала на фетре: серебряный кружок с надписью «За боевые заслуги», подвешенный к маленькой прямоугольной колодке, обтянутой красной муаровой лентой. Политрук приколол её мне на гимнастёрку и крепко пожал руку:

– Поздравляю, товарищ Сотников. Носите заслуженно.

– Служу Советскому Союзу! – ответил я.

Голос у меня не дрогнул. Только рука сама поднялась и тронула медаль – ровно ли висит. Были у меня награды в прошлой жизни, и не одна. Но этот серебряный кружок на красной колодке перевесил их все, вместе взятые.

– Ура товарищу Сотникову! – не выдержал Морячок.

– Ура‑а! – по‑фронтовому выдохнул строй. Такого в доме Потапова ещё не звучало.

Политрук скомандовал «вольно» и «разойдись», и меня обступили. Тискали, хлопали по плечам, трясли руку. Коровин крякнул: «Первая награда в доме, ребятушки, – почин дороже злата». Пьетро тряс мне руку двумя руками и звучно сыпал итальянскими словами, а самая суть, от сердца, понятна была без всякого перевода.

А потом за меня взялся корреспондент.

Звали его Аркадий Наумович, был он из «Комсомолки», центральной газеты. Её в окопах зачитывали до дыр. Вблизи он оказался ещё нелепее.

– Товарищ Сотников, у меня задание редактора, – сказал он, деловито протирая очки. – Материал о снайперах Сталинграда. Возьмите, пожалуйста, вашу винтовку… Так. А встаньте‑ка вот сюда.

Фон он выбирал придирчиво: поводил меня вдоль стены, при этом всё щурился, то отходил, то возвращался. Остановился на кирпичной кладке, посечённой осколками, у пролома, заложенного мешками с песком.

– Вот! – обрадовался он. – Кирпич, пробоины, мешки – сам Сталинград в кадре. Винтовку возьмите на грудь… да, вот так. И скажите пару слов для читателей. От себя, простыми словами.

Простыми так простыми. Я поглядел в чёрный глазок объектива и сказал то, что думал:

– Немец пока силён, врать не стану. Но мы стоим на Волге, а за Волгой – Родина. И там для нас земли нет. Упремся, но выстоим. Мы отсюда не уйдём. А вот немец отсюда уже не выйдет. Так своим читателям и передайте: враг будет разбит. Здесь, у Волги, его и начнут разбивать, и погоним аж до Берлина!

– Замечательно… – Аркадий Наумович строчил в блокноте, не поспевая. – «Немец отсюда уже не выйдет» – это же готовый заголовок!.. Так. Теперь снимок. Стойте, как стоите, и на меня не смотрите – смотрите чуть в сторону, поверх объектива.

Он извлёк из кофра свой ФЭД, вскинул его, а в поднятой левой руке блеснула никелированная тарелка со стеклянной колбочкой вспышки.

– Снимаю!

Полыхнуло белым. Я еле проморгался, перед глазами долго плавали зелёные пятна.

– Есть! – Корреспондент уже выкручивал из тарелки сгоревшую колбочку и вставлял свежую. – Этот кадр, чует моё сердце, пойдёт на первую полосу.

– А щёлкните‑ка нас вдвоём со Скрипачом! – Морячок подскочил и пристроился рядом, приглаживая вихры. – Для истории!

– И я хочу, – пробасил Кузьма и встал с другого боку.