Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 97

И Морячок картинно вытянулся по стойке смирно.

В подвал действительно как раз в этот момент спустился Прохоров. Окинул меня хмурым взглядом, пожевал губами.

– Долго ходите, боец Сотников. Долго. Без доклада, без единой весточки. Что за вольности вы себе позволяете?

– Так получилось, товарищ командир, – спокойно ответил я. – Запишите в наш снайперский счёт.

И протянул ему листок – с подробным описанием, где, когда и кого мы сняли. Общее число там стояло, понятно, меньше настоящего. В снайперский счёт в Сталинграде шли только те, кого ты положил на индивидуальной охоте. А всех, кого мы с Саяном выбили в общем бою, плечом к плечу с пехотой и моряками, отбрасывая атаки на цех и овраг, – тех в зачёт снайперу не записывали. Такой порядок.

– Не густо, – поморщился Прохоров, изучая листок.

– Это как посмотреть… Учитывая, что тут в списке, гм… несколько снайперов.

Видно было, как его коробит. Ну просто так и сяк корёжит. Признавать мои заслуги прилюдно ему не хотелось до зубовного скрежета, а сказать что‑то было надо.

– Там ещё другие немцы полегли от нас, – подал голос Саян. – Мы много зверя убили.

– Подтверждаю, – кивнул я. – Помогали нашим частям в районе оврага и на заводской окраине. Они цех соседний отбили. Тамошний ротный и главстаршина Дергачёв обещались отписать о наших делах своему командованию, так что через штаб дивизии вам доведут. Если не забудут.

А не отпишут – и не беда, подумал я. Мы воюем не ради счёта и не ради наград. Наград мне и по прошлой жизни хватило. Здесь у меня приоритеты другие.

Мы прошли в общий зал. Прохоров степенно ушагал в уголок, к телефону, видимо, докладывать ротному о прибытии снайперов.

– А это ещё кто? – удивился я, оглядевшись.

В центре, в кружке бойцов, сидел странный красноармеец: смуглый, в чёрных кудрях – не то цыган, не то кавказец, не то какая‑то их буйная помесь. Цвет лица с оливковым оттенком. Форма на нём была новенькая, ещё не потемневшая от сажи и не затёртая. Он что‑то рассказывал на ломаном русском, размахивая руками так, что пламя коптилки вздрагивало, и живописал до того горячо, что бойцы вокруг слушали разинув рты.

– Так это ж итальянец! – хмыкнул Ванька. – К нам перешёл, представляешь? Сам, через мины полз. Коммунист оказался, идейный, стало быть. Его два дня в штабе мурыжили, – он кивнул в сторону наших позиций, – особисты всякие. Все проверочки, которые они устроили, прошёл – и вот, к нам определили. Интернациональный у нас теперь гарнизон, Скрипач!

Последнее слово Ванька сказал громко, и итальянец обернулся.

– Скрипач? – Он вскочил, подошёл, с чувством потряс мою руку. – Так вот вы какой! Приятно познакомиться, товарищ Скрипач, мне о вас уже много рассказали. Я Пьетро Морелли, из Турина, но здесь меня зовут Петруха или Петя. Я никак не возражаю… А почему вас называют Скрипач? Верно, вы музыкант?

– Было дело в прошлой жизни, – улыбнулся я.

– Эх, жаль! – Пьетро всплеснул руками. – Я думал, у вас тут есть скрипка… я бы спел вам под неё, а впрочем…

Он выпрямился, прикрыл глаза – и запел без всякой скрипки:

– Аванти пополо, алла рискосса! Бандьера росса, бандьера росса!.. (Вперёд, народ, на битву! Красное знамя, красное знамя!)

Голос у него оказался чистый и поставленный, зазвенел так, что все разговоры смолкли разом. Пел Пьетро свою «Бандьера росса», старую песню итальянских революционеров, и дирижировал сам себе рукой, и лицо у него было такое одухотворенное и светлое, будто нет вокруг ни войны, ни развалин.

Дослушали до конца, в полной тишине.

– Вот даёт… Чисто соловей заморский, – выдохнул махорочным дымом Коровин, когда песня кончилась, а остальные зааплодировали.

– Вот это по‑нашему, Петь! – Морячок хлопнул себя по коленям. – Даёшь ещё!

И подвал одобрительно загудел.

Тем временем собирали ужин: в котле булькала похлёбка из тушёнки с крупой, и дух от неё шёл такой, что у меня после сухарной недели натурально свело скулы и загудело в животе. Я огляделся: махорки у бойцов вдоволь, у каждого кисет тугой.

– Я смотрю, вы тут харчами разжились, – удивился я.

– Так наш дом теперь на особом счету у командования, – степенно пояснил Коровин. – Паёк добрый присылают, махорочку. И траншею мы, слава богу, докопали до наших позиций – теперь не только ночью ходить можно. Но всё одно ждём сумерек, чтоб немца лишний раз не злобить. А то ведь миномётами накроют. Мина – она, сам знаешь, дура: крупная если рядом ляжет – из траншеи волной выбросит. А уж коли в самую траншею угодит… Гадость такая редко выходит, но случается.

Он помолчал и добавил, потемнев лицом:

– Одно плохо, Алексей, снайпер у нас завёлся новый.

– Да что говорить о нём, какой‑то косой! – воскликнул Ванька. – Двоих наших пулемётчиков подстрелил, да не дострелил: одного в руку, другого в ногу. Мазила!

Мне рассказали всё, как было: и про ползущего с цинком, и про второго, кинувшегося вытаскивать, и про верёвку из пролома. Я слушал, и внутри у меня холодело.

– Нет, – глухо сказал я. – Не промазал он. Он нарочно так сделал, показывает, что пришёл. И что открывает охоту.

– Это зачем же? – хмыкнул Коровин. – Или они бороться раздумали, что стреляют нарочно мимо?

– Это по мою душу, Степаныч. Тот самый баварский Охотник, он вызывает меня на дуэль.

– Дуэль? – удивился Ванька. – Это как? На шпагах, что ли? Я про мушкетёров читал, там такие поединки были – раз‑два, и проткнул.

– Эх, балда, – вздохнул Коровин. – Есть, Ваня, такое понятие – снайперская дуэль. Это когда два стрелка друг на дружку охотятся. Как два кота на одном дворе: и тот затаился, и энтот затаился. Могут сутками лежать и всё друг дружку выпасают. Слыхал я про такое… Тут, ребятушки, не тот верх берёт, кто лучше стреляет, а тот, кто дольше терпит да хитрее думает. Война умов, стало быть, самая страшная война и есть.

– Что ж, – сказал я. – Пора, выходит, заняться мне нашим баварским колбасником.

Ванька насупился и промолчал – не в обиду вовсе, за меня беспокоился, по нему всё было видно. А тут и Таня подошла тихо, тронула за плечо:

– Зачем тебе эта дуэль? Не поддавайся. Это же провокация.

– Я должен, Танюша, – тихо сказал я и приобнял её за плечи. По‑товарищески приобнял, по‑дружески: кругом же люди. И почувствовал, как она встрепенулась под рукой. – Должен. Иначе он не даст покоя гарнизону. Будет убивать и калечить наших по одному, пока я к нему не выйду.

А у дальней стены Пьетро уже снова рассказывал – про фронты, где успел побывать, про страны, какие прошёл с чужой армией.

– Здесь немцы встретили настоящее сопротивление, – горячился он. – Первый раз! А там, – он махнул рукой на запад, – там была для них прогулка. Париж за месяц, Афины за три недели… И жадные они, жадные! Грабят любую страну, в которой воюют, и всё шлют домой: ковры, ложки ди аргенто, картины ди музео. Посылками шлют и целыми вагонами! Я сам видел эти составы. А в Германии каждый такой раз падают цены. Взяли Австрию – дешевле вино и табак. Взяли Чехию – дешевле обувь: чешская, знаете, фабричная, крепкая…

– Это они, выходит, за ботинками воевать пошли? – хохотнул кто‑то из бойцов.

– Взяли Данию – дешевле масло, – загибал пальцы Пьетро. – Взяли Норвегию – рыба: сельдь и треска стали стоить гроши. А Францию с Бельгией и Голландией – о‑о! Вина, коньяки, сыры, шоколад.

– Жаднючие какие, гады, – покрутил головой Морячок. – Полмира обчистили, как лиса курятник.

– Оттого и воюют, что чужое слаще, – вставил Коровин. – Своим горбом наживать – это ж спину гнуть надо.

– А у нас‑то они чего забыли? – хмыкнул Ванька. – Картошку белорусскую? Молочко кубанское?

– Нефть, – авторитетно изрёк Прохоров. Бывший комсорг оживился: разговор свернул на его поле. – Нефть, это кровь войны! Кавказская нефть – вот их цель, товарищи. Нефть, украинский хлеб и мы с вами в качестве рабов. Вон, говорят из Украины чернозем составами в Германию вывозят! Только тут они просчитались – рабов у нас нет и не будет, есть советский народ.