Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 99
– И я, – сказал ещё кто‑то. – И меня, братцы!
Бойцы подходили один за другим, подравнивались, одёргивали ватники. Подошёл Коровин, степенно огладил усы. Пьетро втиснулся между Кузьмой и Морячком и просиял так, будто собирались снимать его одного, и не у кирпичной шершавой стены, а с собственной приморской виллой за спиной. Саян встал с краю и глядел в объектив настороженно, как на ствол, готовый выстрелить. Через минуту у посечённой стены выстроился почти весь гарнизон дома Потапова.
В сторонке, скрестив руки, стоял Прохоров и хмурился. Общей радости наш командир не разделял.
– Ну что же вы, товарищ командир, – окликнул его Коровин. – Давайте с нами. Дом‑то у нас один на всех.
Повисла пауза. Строй у стены ждал. Прохоров глядел на нас и молчал – словно прикидывал что‑то своё.
Потом он махнул рукой:
– А, давайте.
И встал в общий ряд. Аркадий Наумович отступил на несколько шагов и вскинул аппарат:
– Внимание! Сейчас вылетит птичка! Улыбайтесь, товарищи!
Магний вспыхнул белым слепящим огнём. И даже Прохоров улыбнулся.
Глава 14
Потапов лежал на койке в полевом госпитале левого берега, укрытый поверх одеяла еще и шинелью.
Большая брезентовая палатка тепло держала плохо. Ветер с Волги продувал её насквозь, и железная печурка в центре, сколько ни глотала дров, согревала только тех, кому посчастливилось лежать рядом. Пахло карболкой, махоркой и прелым сеном – им были набиты тюфяки на жердяных нарах. Раненые лежали тесно, и ходячие, пробираясь между нарами, то и дело задевали костылями чужие ноги.
– Привет, пехота!
К нарам Потапова, стуча костылями, подошёл боец с перевязанной голенью. Потапов приподнялся на локте, сощурился.
– Не узнал, что ли? – усмехнулся тот. – Сержант Краснов я, Егор. Ты же меня со своим гарнизоном спасал, к себе вытаскивал.
– А, разведка! Узнал, узнал. Зрение что‑то упало после ранения, не серчай.
Краснов повернулся к соседним нарам:
– Можно, браток, присяду? С товарищем поговорить.
Сосед молча подвинулся, и разведчик уселся напротив, пристроив костыли между колен.
– Говорят, перебрасывать нас будут, – сообщил он, понизив голос. – В нормальный госпиталь, стационарный. Правда, далеко: под Саратов, посёлок Красный Кут.
– Откуда вести такие?
– Ну, я ж разведчик, – улыбнулся Краснов. – Вот и разведал.
Михаил Андреевич в душе таким вестям обрадовался. Полевые госпитали левого берега были предназначены больше для легкораненых: подлечили – и обратно на переправу, на тот берег в Сталинград. А тяжёлых старались отправлять дальше в тыл, да не всегда успевали. К тому же немец повадился бомбить и левый берег: красный крест на брезенте его лётчиков не смущал нисколько, и зенитного прикрытия здесь почти не было.
Потапов пригляделся к собеседнику. Под глазом у разведчика виднелся старый, уже желтеющий синяк, и губа припухла.
– Что это у тебя на лице?
– Да ерунда. До свадьбы заживёт, – отмахнулся Краснов. – С особистами разговаривал.
– Вот же сволочи, – нахмурился Потапов.
– Да не, не скажи. – Разведчик покачал головой. – Там молодой один был, сильно ушлый. Всё шпиона во мне искал. Съездил пару раз по морде… Ну, я его запомнил, на всякий случай. А потом пришёл матерый со знаками различия политрука – и как отчихвостит молодого! Ты что, говорит, творишь? Это же разведчик, сержант, у него на счету столько выходов боевых, языков ценных не раз приволок – а ты его по морде? Еще раз повторится, сам за ленточку за фрицем полезешь! Уразумел? И кулак ему показывает. Я думал – врежет. Но, видать, меня постеснялся… В общем, повезло мне, товарищ лейтенант, что в плену я всего ничего пробыл. Ночку одну. А фрицы меня сразу обратно скинули. На парашюте, как агитматериал, тьфу их так. С табличкой на груди: вот, мол, ваш разведчик, дарим обратно – расстреливайте… – Краснов дёрнул щекой. – Эх, позорище какое, меня сержанта красной армии, как тюфяк с сеном!
– Ничего позорного в этом нет, – нахмурился Потапов. – Ты же не сам сдался.
– Ну да. На мине мы подорвались. С боевым другом моим, с Лёшкой Федотовым…
Краснов помолчал, глядя в брезентовый потолок. Друга он поминал как убитого.
Не знал ещё сержант, что Алексей Федотов, дружок его закадычный, жив. Что прячется он сейчас в немецком тылу, в уцелевшем подполе дома Евдокии, и до своих ему идти ещё долго.
В палатку тем временем вошла молоденькая и потому уж больно деловая медсестра – халат поверх ватника, косынка по самые брови.
– А ну не курить здесь! – звонко прикрикнула она на дальний угол, и там торопливо замахали ладонями, разгоняя дым.
Дошла до потаповских нар, подбоченилась:
– А вы, товарищ пациент, чего лежите, не встаёте? Расхаживаться вам надо. Помаленьку, на воздух выходить.
– Сил нет, сестра, – улыбнулся Потапов.
– Сил потому и нет, что вы их не возвращаете. Ну‑ка, давайте: чуть привстаньте… вот так… сядьте. Больно?
– Да вроде нет.
– Вот и хорошо. – Она поправила ему шинель.
– Сестра, а правда, что нас в другой госпиталь переправят? – поинтересовался Потапов.
– Сегодня подводы должны подойти, – кивнула девушка. – Слышала такое. Да, и вот ещё: вам товарищ военврач велел письмо передать. Из вашего дома.
– Письмо? Из дома? Погибли у меня все на родине, кому писать… – не понял Потапов. И тут же дошло: – Дом Потапова⁈
– Вот уж не знаю, – медсестра протянула сложенный треугольник. – Написано – из дома Потапова, значит, ваш дом.
Про ранение и слабость Потапов будто забыл начисто – чуть не вскочил, схватил письмо. Краснов пересел ближе, заглядывая через плечо.
Потапов взял серый бумажный треугольник и повертел в руках. Наискось по бумаге лиловел штамп: «Просмотрено военной цензурой». Обратный адрес – номер полевой почты его же полка. Письмо из того самого дома. Из его дома.
Наконец, решился и развернул треугольник. Лист весь исписан химическим карандашом разными почерками: одни строчки шли ровно, другие валились набок, а третьи цеплялись за самый край бумаги. Писали, похоже, всем гарнизоном, передавая карандаш из рук в руки.
«Здравствуйте, дорогой наш товарищ лейтенант Михаил Андреевич! Пишут вам бойцы вашего взвода. Все живы, здоровы, чего и вам от всей души желаем. Дом наш стоит и стоять будет. Немец на нас атаку делал большую, с пушкой… отбили, и пушку его уделали, потерь убитыми не имеем. Паёк сейчас дают добрый, траншею до своих дорыли. Помкомвзвода Старшина Коровин».
Дальше почерк менялся на размашистый, с завитушками:
«Товарищ лейтенант, это я, Ванька! У нас новый командир, вы его знаете. Поначалу он, между нами говоря, в штаны наложил, а теперь ничего, обвыкается! Прозвали мы его Зелёнкой! И не потому, что молод да зелен, а потому как помирать собрался, когда вдруг его осколком чиркнуло. Передайте, кричит, отцу, я не испугался! А там царапина – зелёнкой помазать! Смеху было на весь дом. Только вы ему не проговоритесь, а то он нас до смерти замучает уставом».
Потапов фыркнул, не сдержался – и тут же всё‑таки рассмеялся, запрокинув голову.
– Ты чего? – заглянул в письмо Краснов.
– На, читай… Зелёнка! Ой, не могу… – Лейтенант утёр глаза и побежал взглядом дальше.
Следом были три строки, корявые и тяжёлые, как брёвна в срубе:
«Кузьма пишет. Воюем. Патронов хватает, харч есть. Выздоравливайте, товарищ лейтенант».
Потом – торопливые, мальчишеские:
«А я флажками миномёту сигналил, меня Морячок семафорить выучил! Немцы как драпали! Сашка».
Потом – аккуратные, девичьи буковки:
«Михаил Андреевич, поправляйтесь и берегите себя. Мы вас очень ждём. Таня».
А ниже вкривь и вкось, будто чужой рукой, старательно выведено было:
«Салют, командир! Наслышан про тебя! Пьетро».
– Пьетро? – Потапов поднял глаза на Краснова. – Это что ещё за Пьетро у меня в доме?