Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 86
– Ладно, отец, не мне тебя судить. Спасибо, что приютил.
– Да вы ж голодные небось! – всполошился старик. – Дуся! Накорми людей!
Он подошёл к окнам и поплотнее задёрнул занавески. Дневной свет теперь едва только сочился сквозь ветхую ткань, и в доме установился рыжеватый полумрак. Привыкшим к темноте глазам этого с лихвой хватало.
Я устроился у окна и в щёлку между занавесками просматривал улицу – чтобы не прозевать нежданных гостей. Но трюк наш сработал: погони не было. Мотоциклы протарахтели где‑то в стороне и стихли. Наступила тишина – если можно назвать тишиной то, что нынче стоит над Сталинградом. Со стороны Волги накатывал несмолкающий грохот. И с севера, от заводских районов, гудело тоже – там, где Тракторный.
Там сейчас жарко. Я‑то знал из своего времени, что там происходит и что ещё произойдёт. Немцы прогрызают рабочие посёлки, дом за домом, и рвутся к заводам. Заводы эти огромные, цеха раскинуты на километры.
Дуся тем временем ухватом сняла с печи чугунок. По дому поплыл дух варёной картошки, и желудок мой сжался в кулачок. Фёдор Карлович слазил в подпол и вынес шмат сала, завёрнутый в чистую тряпицу.
– Нормально живёте, – присвистнул я.
– Запасы старые, припрятал до оккупации ещё, – отмахнулся старик. – Бережём, по чутку расходуем.
Сало оказалось пожелтевшим и пересоленным до горечи. Картошка в мундире обжигала пальцы. Мы чистили её, обдувая, макали в крупную серую соль, заедали старым салом – и ничего вкуснее я, кажется, в жизни не ел. Саян управлялся с провизией степенно, как делал вообще всё, что приходилось или поручали. Только по тому, как быстро пустел чугунок, было ясно, до чего мы оба оголодали.
Вечерело. Уходить было рано – темнота ещё не легла на город, и в сизых сумерках нас разглядел бы любой караульный.
Дуся вышла в сени и вернулась умытая. Я едва узнал её. Сажа и лохмотья исчезли, вместо них – ситцевый халатик в мелкий цветочек, тёмная коса через плечо. Дед не соврал: красавица. Вот только глаза её оставались по‑прежнему грустными. Она поглядывала на нас с тревогой, и стояла в этом взоре такая тоска, что мне сделалось неуютно.
– Что печалишься, красавица? – спросил я.
– Да не обращайте внимания, товарищи, – поспешно ответил за неё Фёдор Карлович. – Девка молодая, навидалась тут всякого. Обождите чуток, вот что. Мне надобно к фрицам на отметку вечернюю. Они же, гады, требуют, чтобы дважды на дню докладывался. Заодно обстановочку разведаю: что да как, где посты ихние выставлены по вашу душу. А вы тут пока… Токма Дусю мою не обижайте!
– Да ты что, отец! – воскликнул я. – Как можно.
– Шучу, шучу, – заулыбался старик. – Вижу, люди вы хорошие. Правда, вон энтот на басурманина смахивает, – он кивнул на Саяна. – Ну да я тут всякого народу навидался. Все нынче супротив лютого врага встали, всем миром.
– Саян не басурманин, – спокойно отозвался хакас. – Саян охотник.
Он по привычке потянулся к пазухе за трубкой, да вспомнил: трубка по нашему уговору осталась в доме. Рука вернулась к салу на разделочной доске.
Фёдор Карлович нацепил на рукав белую повязку, накинул жилетку и вышел за порог. Скрипнула дверь, шаги стихли за крыльцом.
А я подсел к Дусе. Она сидела у печи, сцепив пальцы на коленях, и смотрела в пол.
– Я знаю, о чём ты думаешь, – сказал я негромко.
– О чём? – она не подняла глаз.
– Ты нас жалеешь. Прав я?
– Да! – Дуся вдруг вскочила, и всё, что она держала в себе весь вечер, вырвалось разом: – Уходите, родненькие! Сейчас же уходите! Сдаст он вас. Сдаст!
Глава 9
– Знаю, что сдаст, – кивнул я девушке я.
Дуся так и застыла с раскрытым ртом. Она ждала чего угодно, только не этих слов.
А я и вправду давно уже понял. Понял ещё за столом, когда Фёдор Карлович перечислял свои обязанности. Квартальный ведь обязан доложить о чужих. Не доложит, а после дознается немец – сам ляжет во рву, и внучка следом. Скорее всего, изначально план у него был таков – задержать нас здесь, доложиться, сдать нас, выслужиться за паек или другую награду. А вечерняя отметка – чем не случай сообщить?
– Спасибо, Дусенька, что предупредила. И за ужин спасибо. Мы пойдём.
Саян уже без лишних слов двинулся к выходу – вещмешок за плечами, винтовка на ремне. Он приоткрыл дверь, чутко послушал улицу и кивнул: чисто, мол.
Времени оставалось в обрез. Отметиться – дело недолгое, дед мог вернуться в любую минуту и явно не один.
– Пойдём с нами, – предложил я девушке. – Под немцем жить опасно. Выведем к своим…
– Нет. Всё верно говоришь, ты свой, ты хороший, но… Я не могу. Тогда они точно убьют деда…
– Ладно. Слушай меня, Дуся, и запоминай. – Я взял её за плечи, повернул к себе. – Деду скажешь: заторопились бойцы, ночи глухой ждать не стали. И крепко запомни: ты нас не предупреждала. Разговора этого вовсе не было. Ни слова ему, поняла? Ни полсловечка. Мол, вышла на пару минут, вернулась – а нас и след простыл!..
Она закивала часто‑часто. Лицо ее смотрелось сейчас совсем детским, и от этого у меня свело скулы. Девчонке бы сейчас на танцы бегать, косы плести да задачки в тетрадке решать, а она третий месяц мажет лицо сажей и учится молчать с утра до вечера, чтобы выжить.
– Держи. Это тебе на всякий случай… я научу, как пользоваться. – Я развязал вещмешок.
На дворе стояла ночь. Над городом висели крупные холодные звёзды, на севере, над заводами, дрожало багровое зарево, и оттуда, из‑за горизонта, то и дело волнами докатывался ровный гул. Пахло дымом и остывшей землёй.
Дуся проводила нас до калитки.
– Берегите себя, – тихо проговорила она. – И возвращайтесь. С наступлением возвращайтесь, поскорее выгоните немца с нашего города. Сил уже нет терпеть… Дед говорит: отступит Красная армия за Волгу, и надо, мол, жить, как жизнь велит. А я верю! Я комсомолка! Билет у меня под крыльцом, в жестянке зарыт.
– Потерпи, девочка, мы вернемся, обязательно вернемся.
– Дед у меня человек не злой, – заговорила она торопливо, будто оправдываясь. – Не думайте… Он и соседей подкармливает, и вдову Лукиничну, покалеченную, от работ отвел. Но когда наши вернутся – покрывать я его не стану. – Слёзы выступили у неё на глазах. – Он ведь мог и не служить им. Мог! Другие ж не служат…
– Тише, тише. – Я погладил её по плечу. – Не плачь. Всё будет хорошо: мы победим, мы вернёмся. А дед твой… Бог ему судья, что со старого возьмёшь? Он о тебе печётся, как умеет, а ты – наша. Вон какая наша.
Дуся утёрлась рукавом, метнулась в сени и вернулась с узелком. Сунула мне в руки: кусок сала в тряпице, краюха чёрного хлеба, две банки немецкой тушёнки.
– А дед не заругает? – улыбнулся я.
– Заругает, – просто ответила она. – Но вам нужнее. А он себе ещё у фрицев раздобудет. Он хитрый, не пропадем.
– Спасибо тебе, Евдокия. Нам пора.
Саян уже растворился в проулке – только тень скользнула вдоль забора. Я шагнул за калитку, оглянулся. Дуся стояла в тёмном проёме двора, прижав к груди кулачки.
Через пару десятков шагов проулок вильнул, и дворик с кадкой дождевой воды пропал из виду.
Фёдор Карлович обозначил себя ещё со двора: закашлял, заскрипел ступеньками крыльца, затопал нарочито громко. Распахнул скрипучую дверь – и застыл на пороге.
В трепетном свете коптилки стояла посреди горницы одна только Дуся.
Вся беспечная наигранность разом слетела с его лица. Он вытаращил мутные, бесцветные глаза и прохрипел:
– А где… Где пришлые?
– Ушли, – невозмутимо ответила девушка. – Сказали, торопятся.
– Дура! – выдохнул старик. – Вот как есть дура!
Он шагнул к внучке и наотмашь залепил ей пощёчину.
– Что ты наделала⁈
Дусю отбросило к стене. Она поднялась, сжала кулачки, стиснула зубы – и не проронила ни слезинки. Только щека наливалась багровым, да глаза в полутьме горели зло.