Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 85

Ага… Это он про караульных. Лежат ваши Куглер и Хайндль чуть поодаль, отвоевались.

Один из солдат подошёл к водителю. Совсем молодой, из свежего набора: явно великоватая каска сползала на уши, ремень затянут слишком по‑казарменному, на два деления туже, чем надо. Он наклонился и взял лежащего за плечо.

Унтер понял всё разом.

– Нихт анфассен! (Не трогать!) – заорал он.

Поздно. Солдат уже тянул тело на себя. Мертвец перевалился на спину, и показалась лимонка лежащая под ним. Скоба с лёгким звоном отскочила – пружина ударника отбросила её прочь.

Немец застыл, он даже крикнуть не смог. К такой войне его точно не готовили. Он стоял и во все глаза смотрел на рубчатый чугунный бок. Запал у лимонки горит три с лишним секунды – ему хватило бы на прыжок за колесо. Он не успел побороть своё удивление и никуда не прыгнул.

Ох, и рвануло!

Осколки посекли канистры, взрывная волна плеснула бензин по днищу, и пары вспыхнули разом. Под машиной вспух огненный шар. Куст пламени поднялся выше кабины. Горящий бензин брызнул по кругу и окатил всех, кто стоял рядом.

Накрытые огнём солдаты покатились по земле. Один вскочил и побежал – несся будто живой факел, с воем, не разбирая дороги. Двое уцелевших кинулись валить горящих, сбивать пламя, но те отбивались и лезли на своих с безумной силой – в конце концов уцелевшие сами стали от них уворачиваться.

– Цурюк! – надрывался унтер. – Цурюк!

Назад, значит. Поздно ты команду подал, дядя.

И тут занялся боезапас.

Первыми пошли патроны. Рвались вразнобой: гильзы лопались в огне, крышки ящиков трещали, из кузова брызгало латунью во все стороны. Рваный звук, сухой треск короткими очередями, будто десяток пулемётов лупил без всякого порядка, и треск этот не прекращался ни на секунду. Пуле из костра разгона взять негде, ствола под ней нет, но тех, что вблизи машины, она всё равно просекала до мяса.

– Работаем, – сказал я Саяну. Уже во весь голос, не таясь: грохот перекрывал всё.

Мы начали выбивать тех, кого пощадил огонь. Один осел у стены, зажимая бок. Второй ткнулся лицом в воронку на полушаге.

Унтера я выследил в прицел. Тот бежал быстрее всех – прочь от машины через всю улицу.

Выстрел!

Он перекувырнулся через голову – и тут же завозился, стал подниматься. Вот зараза, живучий какой оказался. Куда я ему попал – не разобрал. Автомат он бросил, кепи слетело с головы, но унтер встал и заковылял прочь, приволакивая ногу.

Не уйдёшь.

Я довёл остриё прицельного пенька оптики ему в спину, нажал на спуск. Унтер упал и больше не шевелился.

Саян тем временем снимал остальных. Бил размеренно, с одинаковыми паузами между выстрелами дергая затвор.

Ящики в кузове продолжали рваться. Куски грузовика взлетали над пожаром, пули жужжали над головой и щёлкали по камням. Нас капитальная стена укрыла от этого фейерверка надёжно.

Двое раненых отползали от машины, посечённые осколками. Их мы добили из проёма. Минута боя, и все кончилось. Из вновь прибывших не выжил никто. Счёт с пополнением мы закрыли полностью и навсегда.

– Всё, отходим, – сказал я. – Очень скоро здесь будет вся штурмовая группа Лангенау.

А со стороны дороги уже нарастал гул мотоциклетных моторов. Как быстро они появились! Уходить ползком – долго. Мы, пригнувшись, кинулись бегом.

От штаба Лангенау показались мотоциклы – два, за ними третий. В люльке переднего сидел пулемётчик. Вот передняя машина вильнула и довернула в нашу сторону.

Чёрт, уж больно проворно спохватились. Или это по несчастливой случайности выкатился наряд на какой‑то свой маршрут? Гадать было некогда. В любом случае нас засекли.

От мотоциклов уйти несложно: по завалам им хода нет. Но если фрицы бросят пехоту прочёсывать эту часть города, могут и достать. Ведь мы передвигались по оккупированной территории, где на каждом шагу могли поджидать их расчёты и блокпосты. И с каждым переулком всё дальше уходили от прохода, ведущего к дому Потапова.

– Сделаем трюк, – бросил я на бегу. – Они ждут, что мы будем прорываться к своим, к Волге. А мы пойдём в другую сторону.

– Куда скажешь, – выдохнул Саян.

Мы свернули влево и запетляли по пустынным улочкам, держась ближе к заборам. Здесь, неподалёку от центра, уцелел кусок старого частного сектора: кривые немощёные проулки, палисадники с обломанной сиренью, домишки в три окна под дощатыми крышами. Война, конечно, прошлась и тут – где чернел сгоревший сруб, где скособочилась сорванная взрывной волной кровля.

Так… куда дальше?

– Сынки! Сынки! – раздался вдруг скрипучий голос совсем рядом.

Я крутанулся на звук, рука сама легла на спусковой крючок винтовки.

Через ветхий забор нам махал рукой старик.

– Сюда, ко мне! Укрою! Это вы там взрыв навели? Слыхал, слыхал, грохоту‑то было! А там дальше пост ихний, – он махнул в ту сторону, куда мы бежали. – Днём вам там не пройти нипочём!

Секунда на решение. Улица простреливается, мотоциклы гудят где‑то за спиной, а двор – хоть какое укрытие. Ловушка или помощь? Мы шмыгнули в калитку.

Дворик оказался утоптанный, чисто выметенный. Под навесом – поленница, у сарайчика перевёрнутое корыто и кадка с дождевой водой, дальше грядки, уже по‑осеннему перекопанные и без урожая. Всюду виднелась хозяйская рука – будто и не было никакой войны за забором.

Сам хозяин стоял перед нами: сухонький, лет семидесяти, в стёганой безрукавке поверх потрепанного пиджака. Седая щетина, глубокие морщины, глаза хоть и блеклые, но живость в них видна и беспокойство. А на рукаве – белая повязка.

Полицай!

Я направил на него винтовку, готовый нажать на спуск.

– Да ты не смотри на неё, сынок, не смотри! – старик замахал руками и похлопал себя по повязке. – Это я, чтоб выжить, подчинился. Фамилия у меня немецкая, вот и взяли старого дурня на службу, узурпаторы. А я свой, свой! – он стукнул себя костлявым кулаком в грудь. – Фёдором Карловичем меня звать, Мюллер по фамилии. Пращур из колонистов волжских, а сам я русский, крещёный, в паспорте русским и записан. Немец глянул в бумаги – Мюллер! – ну и определил меня себе в услужение. Скорей в дом, сынки, сюда они не сунутся!

Я опустил ствол. Врёт или нет – разберёмся, а торчать посреди двора теперь глупо.

В доме стоял полумрак и пахло сухими травами, пучки висели по стене у печи. Чисто, выскоблено, на окнах занавески из линялого ситца. И посреди этой чистоты – девушка. Чумазая, в лохмотьях, будто её сюда с пепелища принесли. Она вжалась в простенок и таращила на нас испуганные глаза.

– Внучка моя, Дуся, – сказал Фёдор Карлович.

– Здравствуйте, – еле слышно проговорила она.

– Здравствуй, хозяюшка, – улыбнувшись, кивнул я.

– Ты не смотри, что она у меня такая замарашка, – старик понизил голос. – Красавица она. Только нонче по‑другому никак: чтоб немец не снасильничал, надобно непотребный вид молодухе иметь. Вот и мажется сажей, и ходит в рванье, хворь‑худобу на себя напускает. Схороню я вас, сынки, а потемну уйдёте.

– Спасибо, отец, – я устало опустился на лавку у окна. – А ты, стало быть, прислуживаешь немцам.

– Ох‑хо‑хо, – закряхтел он. – Жизнь такая, сынок.

– И что же входит в твои обязанности, Фёдор Карлович?

Старик присел на табурет напротив, сложил на коленях морщинистые руки.

– Квартальным они меня поставили. Я тут каждый двор знаю, полвека прожил – вот и сгодился им. Учёт веду: кто на моих улицах остался, сколько душ по дворам, – списки в комендатуру подаю. Пришлых велено записывать и докладывать. Народ на работы тоже наряжаю по ихней разнарядке: завалы разбирать, воронки на дороге засыпать, воду ихним солдатам таскать, убитых закапывать. Германец порядок любит, у него всё по спискам, всё по бумажке. И сам я дважды на дню хожу к ним отмечаться – утром и вечером. Доложись, мол, старый, что тихо у тебя, что чужих нет.

Он говорил, а я слушал и примечал. Всё сходилось с горькой правдой оккупации: в захваченных кварталах немцы первым делом назначали старост и полицаев из местных. Кто шёл на службу за паёк, кто из страха, кто по старой злобе на советскую власть. Этот, похоже, больше из страха. Похоже. Слово «пришлых» царапнуло меня по нутру, но я промолчал.