Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 83

Мы наблюдали за всем этим из‑за развалин, укрывшись в тени. И тут один из караульных вдруг резко повернулся в нашу сторону, вскинул карабин, всмотрелся в проломы стен – будто почуял чужой взгляд. Я вжался в камень, замер, не дыша. Саян рядом обратился в изваяние. Долгую минуту немец шарил глазами по развалинам. Потом что‑то буркнул напарнику, махнул рукой – почудилось, мол, – и отвернулся.

– Боеприпасы, – тихо, одними губами, проговорил Саян, кивнув на грузовик. – Можно сжечь. Подорвать.

– Правильно мыслишь, – шепнул я. – Да только у меня задумка получше. Чтоб одним махом прихлопнуть не только боеприпасы, но и людей. Они ведь скоро вернутся – за остатком‑то ящиков. А времени у нас в обрез: раз‑два, и колонна воротится.

Саян не ответил сразу. Ещё раз обвёл глазами дорогу, развалины, грузовик, прикинул что‑то по‑своему, по‑охотничьи. Помолчал.

– Трое у машины, – проговорил он, наконец. – И дорога не пустая. Опасно, Алексей.

– Риск немалый, – согласился я. – Да только другого случая не будет. Стрелять по всем, кто придет, не станем – их слишком много, разом всех не положишь, только шум поднимем. Главное сейчас – тихо убрать вон тех, у машины. А дальше…

Я умолк, и злая усмешка сама наползла мне на лицо. План складывался в голове очень дерзкий и злой. Такой, что и Лангенау аукнется.

– Сейчас, Саян, мы с тобой немцам славный гостинец приготовим.

Я вытащил нож – свой верный нож разведчика, острый, как бритва. Перед каждым выходом я его правил, оттачивал кромку до зеркального блеска, даже, если в прошлый раз он не бывал в деле и не затупился.

– Прикрывай, – шепнул я Саяну. – Если что пойдёт не так – стреляй. Да только это уж на самый крайний случай. Помни, что если бахнет выстрел – весь сюрприз немцам испортим.

Саян молча кивнул, вжался в свою щель между камней, повёл стволом.

В горле у меня пересохло. Тихо было – даже слишком тихо, аж в ушах звенело. Оступлюсь, промахнусь, дам ему вскрикнуть – и всё насмарку, вся задумка, да и головы наши лягут тогда в землю. Права на ошибку сейчас не было.

Караульный, тот молодой, что с карабином, сперва слонялся у машины без толку, туда‑сюда. «Да сядь ты уже, не мельтеши», – мысленно уговаривал я его, выжидая. И он будто услышал: вытащил сигарету, закурил и уселся на обломок плиты у обочины, отвернувшись от развалин.

Вот теперь пора.

Я двинулся к нему – низко пригнувшись, мягко ступая, чтобы ни один камешек не щелкнул. Немец услышал меня в последний миг, когда каменная крошка предательски скрипнула под сапогом. Дёрнулся, стал вскакивать, оборачиваться – и я едва успел. Я левой рукой захлестнул ему рот, рванул на себя, а правой всадил нож под рёбра, снизу вверх, пластая печёнку пополам. Немец забился, замычал в мою ладонь, вцепился в руку, обмяк было – да не сразу: ещё дёргался, хрипел. Пришлось добить, полоснуть по горлу, и лишь тогда он затих. Крови вышло много, тёплая и липкая, она текла по моему запястью. Я придержал тело, не дал брякнуться, тихо опустил наземь. Сердце колотило в ребра как бешеное.

Первый.

Второй стоял поодаль, у заднего борта. Я подобрался сзади – но он что‑то почуял, стал оборачиваться, и я насилу успел ударить ножом, пока он не крикнул. Раз, другой, третий! Я навалился всем телом, дожал. Только со второго удара он согнулся и осел. Ещё бы миг – и вскрикнул бы, поднял тревогу.

Оставался водитель. Но его резать я не стал – он был нужен мне целым, без крови.

Согнувшись, тот возился в моторе. Он был настороже – нет‑нет да и вскидывал голову, косился по сторонам. Но странная незадача с мотором не давала ему покоя, взбучка взвинтила нервы, и порой он забывал всё, желая только разобраться, как же так вышло. Вот в такой миг, когда он весь ушёл под капот, я и подобрался вплотную. Сдёрнул его на себя за ворот и захлестнул сзади в удушающий захват – согнутой рукой, локтевым сгибом на горло. Немец забился, захрипел, зашарил руками. Да только против такого рычага не выстоишь. С полминуты – и он обмяк.

Я подержал ещё, для верности, чтоб не очухался потом не вовремя. Захват этот хоть и зовётся удушающим, а губит человека не от нехватки воздуха – от того, что пережимаются сосуды, что питают мозг кровью. Быстро и тихо.

Теперь у меня было три трупа и ни одного выстрела. Я показал Саяну большой палец – всё идёт по плану. Он махнул в ответ из укрытия: держу, мол, позицию, прикрываю.

Того, что убрал ножом первым, я оттащил с видного места в развалины, спрятал за разбитой стеной. Кровь на дороге забросал пылью, затёр сапогом, а где натекла лужа – привалил сверху обломок бетона. Второго тоже уволок в тень, подальше с глаз долой.

Саян тем часом молчал в своём укрытии. Уговор у нас был такой: он умел голосами птиц и зверья подавать сигналы, и лучше всего у него выходил крик какой‑то степной птахи. Заслышу этот крик – значит, немцы на подходе, время вышло. А пока тихо – значит, есть у меня ещё срок. Сколько его, того срока, – бог весть. Оттого я всё‑таки здорово торопился.

Запрыгнул в кузов. Кроме ящиков с патронами отыскал там несколько канистр с бензином. То, что надо. Я стащил канистры вниз, подсунул под грузовик, к самому бензобаку. Туда же, сбоку, подтащил тело водителя.

Уложил его ничком, лицом в землю. Снял с пояса флягу, открутил пробку, вложил ему в руки. Со стороны – ни крови, ни раны, ни единого следа расправы. Будто нализался шофёр чего покрепче да и свалился тут же, у машины, в беспамятстве. Бывает такое на любых фронтах.

А после я достал гранату Ф‑1. Разогнул усики, выдернул чеку, крепко удерживая спусковой рычаг. Под телом водителя немецким штыком заранее выскреб в земле ямку – и теперь уложил в неё лимонку так, чтоб тело немца всей тяжестью придавило рычаг, не дало ему отскочить. Пока тело лежит – граната не сработает. А сдвинут его, перевернут, чтобы посмотреть, что это шофёр разлегся – рычаг отскочит, и через три‑четыре секунды рванёт. А там и канистры, и полный кузов боеприпасов, и бак с бензином.

Ловушка была готова.

Напоследок я прихватил из кузова цинковую коробку с патронами – родные, калибр семь шестьдесят два на пятьдесят четыре, как раз к моей «Светке» и к винтовке Саяна. Боеприпасы у нас уже совсем на исходе. Откуда у немцев наши патроны, я гадать не стал – дело обычное. Вермахт не брезговал трофеями: захваченные в сорок первом и сорок втором склады были огромны, наши винтовки, пулемёты и патроны к ним немцы охотно пускали в дело, особенно в тыловых да охранных частях. Вот и эти, видать, где‑то разжились советским добром.

Прижав цинк к боку, я пригнулся и метнулся обратно, к развалинам, где залёг Саян.

Ждать пришлось недолго. Скоро на дороге послышались шаги, голоса – и показались те самые два отделения, что унесли первую партию ящиков. Налегке, без груза, они брели обратно к машине, заметно притомившись: тащить тяжёлые ящики к штабу да возвращаться – не мёд. Шли вразвалку, переговаривались вполголоса, кто‑то закурил, торопясь с затяжками до грузовика.

Я перевёл дух, вжался щекой в приклад. Ну, с богом. Сейчас начнётся.

Глава 8

Из оперативной директивы командующего войсками Донского фронта № 0011:

'Противник напрягает все силы, стремясь овладеть г. Сталинград, бросая для этого дополнительные силы из резерва, за счет снятия частей с других участков фронта и ввода в бой специальных и тыловых частей и подразделений.

Армии левого крыла фронта своими активными действиями, нанося чувствительные удары противнику, значительно облегчили положение наших войск в районе Сталинграда, но основную задачу, соединиться со Сталинградским гарнизоном, не выполнили…'

Вильгельм встал в трёх шагах, загородив Рудольфу проход. Смотрел в упор, не мигая, и желваки ходили под раскрасневшейся и обветренной кожей.

– Я даже не стану спрашивать, зачем ты это сделал, – проговорил он холодно. – Я всё понял. Ты предатель, Рудольф, а с предателями здесь долго не разговаривают.