Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 82

– Эй, дружище! – окликнул его один из новобранцев. – Ты вон оттуда, из города? Как там, в Сталинграде?

– Там вас всех ждёт смерть, – ровно сказал Рудольф.

Солдаты грохнули хохотом.

– Ого! Гляньте на него! Этого, видать, русские совсем запугали.

– Говорят, у русских в темноте глаза светятся, – вставил другой. – Как у волков. И видят они в ночи, будто днём.

Снова хохот. Пополнение это перебросили из Франции, и они болтали, будто ехали из отпуска: солнце, вино, чистые станции, сговорчивые девицы, – а теперь вот вместо всего вот этого русская грязь да Сталинград. Что такое настоящая война, им ещё только предстояло вкусить. А пока вновь прибывшим всё было нипочём. Ещё бы: сам фюрер обещал на весь мир, что вот‑вот со Сталинградом будет покончено, Волга будет взята, а там и вся Россия ляжет к ногам победителей.

Впрочем, один, самый молоденький, не смеялся. Стоял бледный, слушал, как гремит за горизонтом, и кусал губу. Этот, видать, уже чуял, куда попал.

– Не знаешь, куда нас направляют? – переговаривались солдаты меж собой.

– Вроде как, на подкрепление, в штурмовую группу какого‑то полковника Лангенау.

– Лангенау? Не слыхал про такого.

– В штурмовую группу – это ж хорошо! А я думал, засадят нас во вспомогательный батальон, окопы рыть да снаряды таскать. А тут, гляди, в самую гущу попадём! Повеселимся!

Молодые дурни радовались, ещё не ведая, что большинству из них скоро суждено лечь в эту чужую землю.

А Рудольф, услыхав имя Лангенау, сперва и не понял, отчего у него похолодели пальцы. Так это пополнение сюда привезли, чтобы… Штурмовая группа Лангенау стояла как раз там, где оборонялся «Дом на костях», где Таня. Стало быть, думал он, эти улыбчивые соотечественники пойдут добивать защитников дома. Он едва пошевелил плечами под шинелью, словно озяб. Стало быть…

Тем временем пополнение созвали на кормежку – прямо на улице, от полевой кухни со здоровыми деревянными колесами, разливали по котелкам похлёбку. Солдаты потянулись прочь от машины, загомонили, зазвякали посудой.

Рудольф остался у грузовика один. Огляделся. Сердце заколотилось так, что в ушах застучало. То, что он задумал, было страшно, – за такое, попадись он, казнят без суда. Кончится его жизнь, вот и всё.

Он придвинулся к борту машины со стороны бензобака. Превозмогая боль, косясь по сторонам, медленно, стараясь не звякнуть, стал откручивать крышку горловины бензобака. Пальцы дрожали, крышка поддавалась туго. Каждый шорох за спиной обдавал холодом – вот сейчас окликнут, схватят!.. Наконец, крышка подалась, он снял её.

Нагнулся, зачерпнул с земли горсть песка вперемешку с мелким сором. Пальцы плохо слушались и дрожали, и большая часть песка просыпалась. Он поймал себя на том, что беззвучно шепчет что‑то – не то молитву, не то проклятье, этого и сам не знал. Выпрямился, снова огляделся – и приставил ладонь к горловине бака.

«Не доехать бы вам до штаба Лангенау», – думал он, ссыпая песок.

Сколько нужно песка, чтоб остановить мотор, он не знал. Но понимал, что на войне и полчаса задержки иной раз стоят кому‑то жизни. Он закрутил крышку обратно – слишком туго и тщательно.

И тут из‑за грузовика послышались шаги.

Рудольф был уверен, что его никто не видит. Но голос – тихий, оттого и страшный – раздался у самого его плеча:

– Рудольф. Что ты наделал?

Он вздрогнул всем телом, обернулся.

Перед ним стоял Вильгельм. И теперь он глядел на Рудольфа так, что не понять было: то ли сейчас крикнет жандармов, то ли…

Вильгельм шагнул ближе и проговорил ещё тише:

– Я донесу на тебя. Хоть ты мне и товарищ…

С Саяном мы встретились у водонапорной башни, едва стемнело. Слава богу, ушёл целым, невредимым, вот он, прячется в условленном месте. Я долго тряс его руку, а потом не выдержал – обнял.

– Жив, таёжник! Молодец! Устроил ты им шороху, знатно шума навёл.

– Зверя пугать я умею, – улыбнулся хакас, показывая зубы. – Если громко пугать, глупый зверь не поймёт, откуда звук. И начинает просто так подскакивать, воздух бить. А ты его тут и бери.

Я рассказал ему, как мы с Андрюшкой отбили у виселицы разведчика Федотова, как укрыли его в подполе у Марфы. Федотов обещался отлежаться и добраться к нашим сам, да только едва ли выйдет без подмоги – пока он и на ногах‑то стоит, лишь повиснув на чужом плече.

– Доложу новому командиру, – сказал я. – Авось хватит у Прохорова ума передать в штаб, и разведчика вытащат. А не хватит – сами в другой раз сходим, вынесем. Лишь бы Федотов на поправку шёл, не сплошал.

Саян кивнул:

– Доброго человека беречь надо, завсегда помогать.

– Ну да ладно, – вздохнул я. – Это всё лирика да планы. А у нас с тобой дело важное, приказ…

Пользуясь темнотой, мы двинулись к дому Лангенау. Надо было выследить этого гада и попытаться его достать.

Знал я о нём немного – из тех бумаг, что мы добыли с разведчиками. Целый полковник, оберст. Командует штурмовой группой на нашем участке. Вскоре к нему подойдёт очередное пополнение с боеприпасами, и будут они готовить новый прорыв – как пить дать, в районе нашего дома. Оттого пощекотать им нервы, а в идеале свалить самого Лангенау, и было теперь задачей номер один.

Полночи мы пробирались по развалинам и кучам, и лишь под утро, выйдя почти к самому логову Лангенау, урвали часа три сна. Спали мы в своих вылазках всегда мало и урывками.

– Придём к нашим – отосплюсь, – бормотал я, проваливаясь в дрёму. – Сутки вставать не буду.

К самому дому близко подобраться не вышло. По прежним нашим вылазкам с Красновым и Федотовым я помнил эти подступы, но теперь немцы выставили тут посты. Тихо не подберёшься. Перестрелять часовых мы бы, допустим, могли – да только тогда всё дело насмарку, мигом поднимется тревога. А задача наша была подобраться неслышно и незаметно.

Решили залечь поодаль, на подъезде к дому, и понаблюдать за движением. Охотник и снайпер работают схоже: сперва гляди, примечай, а уж потом решай, какую дичь брать. Так и сделали.

Ближе к вечеру следующего дня на дороге показался грузовик. Шёл тяжело, надрывно завывая мотором. В кузове, прямо на ящиках с боеприпасами, сидели ещё не обмятые войной загорелые солдаты – будто с курортных югов пополнение, отделения два прислали, навскидку. Кто‑то бодрился, зубоскалил, да только смех у них выходил натужный: чем ближе к городу, тем будто бы тише они становились, вслушиваясь в гул канонады впереди. Тыл тут был уже нервный и пуганый.

– Присмирели, – пробормотал я. – Почуяли, куда едут.

А грузовик всё натужнее хрипел мотором. И вдруг дёрнулся, чихнул и заглох посреди дороги. Шофёр долго крутил стартёр впустую. Ещё раз, ещё – нет, мотор не желал заводиться.

Я усмехнулся про себя. Отчего заглох посреди развалин справный с виду грузовик – поди угадай. Но то нам весьма кстати подарочек.

Немцы посыпались из кузова. Унтер, что ими командовал, обложил шофёра на чём свет стоит – старая, мол, колымага да неухоженная. Хотя машина была вовсе не стара. А шофёр только руками разводил, оправдывался: проверял, якобы, перед выездом, всё было исправно, впервые такое, и сам в толк не возьму, что стряслось.

– Чини, – буркнул унтер шофёру. – А мы пешком двинем, тут недалеко осталось. – И повернулся к солдатам: – Разобрать ящики с патронами, потащим на себе!

– Господин унтер‑офицер, – заныл один из чистеньких, – они ж тяжёлые, неудобные. Может, дойдём до штаба, а оттуда транспорт подошлют?

– На дороге бросить? У самой передовой? – рявкнул унтер. – Совсем сдурел? Живо разбирай!

Немцы, кряхтя, взялись за веревочные ручки некрашеных ящиков. По краям патронный ящик был укреплён металлическими лентами. Крышка ящика крепилась на двух кожаных петлях.

Разобрали, однако, не всё – уж больно много боеприпасов лежало в кузове, на все ящики рук не хватило. Вязли, что смогли да потащились пешком к штабу. А у грузовика остались трое: двое солдат с карабинами – стеречь машину и оставшиеся боеприпасы, – и шофёр. Тот сразу откинул капот и полез в мотор, но то и дело оглядывался и заметно нервничал. Не нравилось ему тут, вблизи передовой, торчать. Караульные же были беспечны.