Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 81

«Хороший охотник на охоте не гибнет», – говаривал он сам. Да только я‑то знал: на этой войне хорошие гибли ничуть не реже скверных, а то и чаще – ведь лезли они вперёд, прикрывая других.

И всё же больше держаться мне сейчас было не за что. Только за эту его поговорку да за свою надежду.

Друзья! У романа «Снайпер» уже 1900 лайков! На удачу Скрипачу давайте добьем до двух тысяч. Спасибо!

Глава 7

Рудольф стоял у окна госпиталя и рассеянно смотрел на улицу. В посёлке кипело движение: подъезжали и отъезжали грузовики, подвозили боеприпасы, пополнение. Гумрак был железнодорожной станцией; и хотя само полотно путей давно было разбито бомбами и снарядами, но немцы приспособили посёлок под перевалочный тыловой пункт – отсюда снабжали свои войска, что дрались в городе, живой силой и боеприпасами.

А бои ещё шли, и не только в самом Сталинграде, но и в окрестных районах. С севера, из голой степи, докатывался несмолкающий гул канонады – там, у Котлубани, русские раз за разом упорно шли в атаки, силясь пробить коридор к своим и оттянуть немцев от города. Оттого и гнали через Гумрак всё новые маршевые колонны – латать бреши, кормить ненасытную мясорубку.

– Что высматриваешь? – К нему подошёл молодой немец по имени Вильгельм с рукой на перевязи.

За эти дни в палате они с Рудольфом сдружились. Он мог подать кружку, придержать дверь, поделиться бутербродом, посмеяться беззлобно над какой‑нибудь бытовой трудностью или нелепостью, неизбежной в этот период медленного выздоровления. И тут же, с той же простой улыбкой, сказать, что всех русских надо обязательно скинуть в Волгу.

– Когда война кончится, русских‑то отсюда уберут, – бодро проговорил Вильгельм. – Земля пустой не останется, заселим эти равнины… Каждому выделят по шесть гектаров, рабов дадут. На‑ка, хлебни. А то стоишь с кислой миной, смотреть тошно – будто у тебя тут кто‑то близкий умер.

– Пока не умер, – отозвался Рудольф, принимая флягу.

Он задумался, и перед глазами всплыло лицо Тани.

– У тебя что, родня здесь воюет? – спросил Вильгельм. – В какой части?

– Да неважно, – отмахнулся Рудольф и открутил пробку фляги.

Фляга была не казённая – старая, из тёмного металла, а на боку изображен олень да две кривые буквы: «W. B.».

– Хорошая фляга, – заметил Рудольф.

– Отцова, – приосанился Вильгельм.

Рудольф отпил – и, едва не поперхнувшись, поскорее зажал рот ладонью. В горле полыхнуло огнём.

– Что за отрава? Кхе‑кхе…

– Это, брат, не отрава, а настоящий напиток, – расхохотался Вильгельм. – Домашний, крепкий егермейстер, на травах настоянный. Не то пойло, что нам по пайку выдают.

– Как же тебя на войну занесло? – спросил Рудольф.

– Как‑как… – Вильгельм посерьёзнел. – Я сам пошёл. Добровольцем. Я, брат, в это дело верю. Отец мой всё нос воротил, старой закалки человек, говорил – авантюра всё это. Вот я и пошёл, чтоб доказать: не авантюра, а великое дело. Вернусь с железным крестом, а то и двумя, а может ефрейтора или унтера получу – тогда поглядим, что он скажет. Чем заслуг перед Рейхом больше, тем больше земли и рабов дадут! А тебя, стало быть, призвали? – спросил он в свой черёд.

– Меня – да, – усмехнулся Рудольф. – Только я, в отличие от тебя, других взглядов. Политику фюрера и идеи национал‑социалистической партии о унтерменшах, немного не разделяю.

– Тише! Тише ты! – Вильгельм испуганно шикнул, оглянулся на дверь. – Ты такое не ляпни, при персонале или других раненых, живо в полевое гестапо донесут, хорошо, если в штрафники отправят, а то и сразу могут к стенке поставить когда полевые жандармы поблизости. Я‑то тебя не выдам, свои мы с тобой, но ты понимаешь – такими словами не бросаются.

– Так мы ж друзья, – усмехнулся Рудольф. – Тебе‑то я могу довериться.

– Конечно, старина. Одну палату делим. А подлечимся – вместе пойдём русских бить.

– Не был бы я так уверен, – тихо проговорил Рудольф, и в голосе его скользнула злая и холодная твёрдость.

– Как это – не уверен? – не понял Вильгельм. – Думаешь, не подлечимся?

Рудольф не ответил на это прямо – увёл разговор в сторону.

– В тридцать втором году, – проговорил он глухо, – штурмовики забили моего отца. Насмерть. Он коммунистом даже не был, ты не думай. Простой рабочий, профсоюзник, за социал‑демократов голосовал. Верил, что рабочего человека нельзя дубинкой гнать. Шёл в колонне на забастовке – а нацистские молодчики налетели с дубьём. Отца в первых рядах, по голове.

– Ну… не повезло, бывает, – Вильгельм неловко пожал здоровым плечом. – Время тогда такое было, смутное, брат. Всякое творилось.

– У меня после него мать осталась да сестра. А я вот – здесь, – Рудольф горько усмехнулся.

– Да не кисни ты! – Вильгельм оживился, легонько хлопнул его по спине. – Ты слыхал, что фюрер сказал? Как покончим с этими недочеловеками, все зажиточными бюргерами станем. Я, так постараюсь служить, чтобы на берегу Волги надел выдали большой. Заведу лошадей, стадо коров, стану справным хозяином. И тогда отец мой поймёт, что был не прав. Будешь ко мне в гости приезжать, а? Наварю пива, сядем в беседке, нажарим сосисок. Как тебе такая жизнь? Красота!

– Ты что, не слышал меня? – Рудольф глядел на него в упор. – Я только что сказал: нацисты убили моего отца.

– Да брось ты, – Вильгельм отмахнулся. – Теперь‑то ты и сам нацист. Ты же в армии, Рудольф.

– Армия – не партия, – тихо сказал Рудольф. – А ты не думал, что не будет ни земли, ни рабов⁈

– Хм… Не думал, а что будет?

– Крест березовый на могиле и все!

– Теперь всё одно, это судьба, кому как повезет. Но я сильно надеюсь! – пожал плечом Вильгельм. – Война всё смешала.

Позже в палату пришёл занятый обходом врач. Осмотрел Рудольфа, помял, послушал.

– Что ж, недурно. Можно вставать, потихоньку ходить. Разгуливайте кровь по организму, только без резкости. Выйдите на воздух, это полезно, больше гуляйте, я вам разрешаю.

– О, доктор, да он у нас всё у окна торчит, – хохотнул Вильгельм. – Стоит да глядит, будто улететь куда хочет, упорхнуть…

И осёкся, прикусил язык – понял, что сболтнул лишку, мало ли, в таких словах кто востроухий инакомыслие вычитает. Но доктор пропустил его реплику мимо ушей – намаялся он с ранеными, наслушался всякого. Один, вообще вон, божился, что русского и убить никак нельзя: всадил, дескать, в него весь магазин из винтовки, а тот не падает, да ещё штыком его достал. Ушёл, удостоверившись, что совет его понят верно.

После обеда Рудольф действительно решил последовать рекомендации врача – вышел на улицу. Начало октября выдалось прохладным, не по‑осеннему знобким. Шинель он накинул с трудом, в рукава руки не продевая, – Вильгельм помог. Вышел, сощурился: солнца не было, а всё одно после полумрака завешенной палаты глаза резануло серым неярким светом.

Вдохнул. Воздух здесь был не тот, что в центре города, – не такой пыльный, не пропахший ещё насквозь гарью и кислой взрывчаткой. Здесь пахло степью и полынью, вольным простором и разве только немного старым мазутом. А где‑то там, севернее, за посёлком, всё грохотало, ухало – шли бои у Котлубани, в голой заволжской степи. Но тут, в Гумраке, было по‑тыловому спокойно.

Он, никуда не стремясь, вроде как бесцельно, просто так, подошёл к одному из грузовиков – открытая машина оказалась набита ящиками с боеприпасами. Неподалёку топтались два отделения пополнения, что прилагались к этому же грузовику. Форма у них была ещё чистая и не прокопчённая, лица – молодые, улыбчивые. Война им пока что казалась новым приключением, лихой прогулкой.

«Неужто вы не понимаете, куда попали? – думал Рудольф, глядя на них. – Неужто не заметили на подъезде к Гумраку тех полей? Полей, сплошь утыканных одинаковыми могильными крестами. Целые кладбища, где под степным ветром гниют такие же, как вы, – что тоже думали, будто едут на прогулку! И никто их не дождется, ни матери, ни жёны»!