Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 8

Я покачал головой.

— Ваня, Ваня. Нас скоро в пекло закинут. А ты деваху делишь. Вот кто выживет — тот с ней будет. Идёт?

Ванька насупился, подумал, почесал затылок. Потом лицо его просветлело.

— Добро! — воскликнул он. — Ладно, по рукам. Кто жив останется, тот и будет ухаживать. Идёт? Только сразу говорю: я заговорённый. Меня ни пуля, ни штык не берут.

— Не мели ерунды, — сказал я. — Нет никаких заговорённых. Ты же комсомолец, сам понимать должен, что в колдовство поверить можно лишь от темноты и неграмотности.

— Тише ты, — Ванька оглянулся и сбавил голос. — Я супротив комсомола не иду. Только бабка у меня заговоры знает. Молчи уж. Не по-комсомольски это, сам понимаю. Да только она ещё в Гражданскую батю моего уберегла. Он у Будённого в коннице воевал, в самое пекло ходил — и хоть бы царапина. Правда отец мой все одно помер, но от тифа и через много годков. А в Гражданскую людей только так косило. Бабка-то потом и сказала: заговор у нас до третьего колена держится. Выходит, и на меня хватит.

— Складно брешешь, — хмыкнул я.

— Не веришь, и не надо, — Ванька надулся, нахлобучил пилотку чуть не на самые брови. — Только потом не ахай, когда я живой вернусь, а ты нет. И Нюрка всё равно моя будет.

Я посмотрел на него. Вихрастый чуб из-под пилотки и гимнастёрка пузырём, мальчишеские глаза. И через несколько дней такой вот парень полезет в Сталинград, где сейчас жизнь пехотинца измеряется не месяцами, а сутками. И верит он в бабкин заговор, потому что больше верить не во что.

— Ладно, Морячок, — сказал я. — Договорились. Кто выживет — тот и ухаживает. А пока давай оба выживем. Идёт?

— Идёт, — Ванька повеселел, хлопнул меня по плечу. — Пойду обмотки перемотаю. А то позор один, а не боец. Старшина увидит, наряд мне влепит.

Три дня мы пробыли в пункте временной дислокации. Тренировались, проходили инструктажи, осваивали то, что старшина вколачивал в пополнение с утра до темноты — удары лопаткой, перебежки и окапывание. Тактика боев сейчас ощутимо отличалась от той, к которой я привык, и мне некоторые вещи оказались весьма полезны. К вечеру третьего дня руки гудели, ноги не держали, но рефлексы молодого тела подтянулись, а это сейчас было самое важное.

Морячок однажды после обеда умудрился собрать букетик из полевых цветов и всучить Нюрке. Та приняла, понюхала и поставила в крынку с водой у входа в палатку медсанчасти. Ванька же воспринял это как зеленый свет, ходил потом гоголем до вечера и поглядывал на меня победителем.

А когда за нами приехали угловатые грузовики ЗИС-5 и прозвучала команда загружаться машины, которые в народе звали Захарками, Нюрка пришла попрощаться.

Стояла у борта машины, мяла да крутила пуговицу на гимнастёрке и смотрела на меня с тоской.

— Ну ты береги себя, Лёшка, — зарумянившись, проговорила она.

— Конечно. После победы в кино с тобой сходим, а ты и теперь жди да не кисни, — подмигнул я и обнял её.

Она не выдержала и намочила мне плечо слезинкой. Тут же утёрла глаза тыльной стороной ладони.

— Пыльно сегодня, — сказала она и шмыгнула носом. — От этих машин страсть как напылили. А в кино — это хорошо, — она вдруг посмотрела мне в глаза и чуть прищурилась. — А то ты меня так в Саратове ни разу и не пригласил.

— А я думал, ты не пойдёшь.

— Ну вот ещё. Индюк тоже думал.

Она улыбнулась, и от этой улыбки, румяного лица с покрасневшим чуть вздёрнутым носиком у меня внутри что-то сжалось.

Это же теперь моя война…

— Эй, вы что там, голубки? — прикрикнул старшина-инструктор.

Он тоже пришёл проводить своих «питомцев». Стоял поодаль, широко расставив ноги, заложив руки за спину, и кончики его гусарских усов сегодня были опущены. За внешней суровостью поблескивала холодной сталью солдатская боль. Он-то знал, куда нас отправляют, и понимал, что, скорее всего, никто не вернется.

— Время не ждёт. Грузись давай, боец.

Под его хмурым взглядом я запрыгнул на борт.

Ванька уже сидел в кузове, привалившись спиной к деревянному борту. Лицо у него было кислое.

— А мне Нюра даже слова доброго на прощание не сказала, — процедил он. — А я намедни шоколадку ей трофейную раздобыл. У мужиков выменял на часы.

Он с тоской потёр запястье, где у него ещё недавно красовались наручные часы отца. Даже кругляшок на коже ещё остался.

Закрыли борт, машина загудела, дёрнулась и тронулась в составе колонны. Бойцы покачивались в кузове, зажав винтовки между коленей. Пыль поднялась столбом.

И тут Нюрка, будто услышав Ванькину обиду — хотя слышать его слова про часы она теперь не могла, — вдруг выбежала на дорогу и крикнула, приложив ладони ко рту:

— Ваня! Ваня, до свидания! Не лезь под пули! Выживи!

Ванька аж подскочил. Схватился за борт, высунулся и замахал пилоткой.

— Да я заговорённый! Конечно, выживу! — заорал он.

Лицо у морячка просияло, уши покраснели, и он уже открыл рот, чтобы крикнуть что-нибудь ещё, но Нюрка добавила:

— И за Лёшкой следи! Чтобы не лез куда не попадя! Ладно? Обещаешь?

Вся радость с Ванькиного лица слетела, будто ветром сдуло. Он медленно осел обратно, натянул пилотку по самые уши и процедил:

— Пригляжу… за малахольным.

Отвернулся к борту и замолчал. Я хлопнул его по плечу, он дёрнулся и ко мне не повернулся. Ладно. Переживёт.

Колонна из трёх грузовиков тронулась по просёлку, объезжая выбоины. Степь вокруг расстилалась рыжая, с редкими кустами в низинах. Место мне досталось самое незавидное, у заднего борта, где пыль стояла столбом. Набивалась в рот и в нос, скрипела на зубах. Кто-то из наших, почувствовав это, даже прикрыл лицо чистой портянкой.

Головная машина вдруг встала.

— В укрытие! Воздух!

Все попрыгали из кузовов, кинулись кто куда — в канаву, под колёса. С запада нарастал гул мотора, и через секунду мелькнул силуэт самолёта. По очертаниям я сразу узнал «Фокке-Вульф», FW-189, двухбалочный разведчик с застеклённой гондолой посередине. Характерный силуэт, ни с чем не спутаешь. Наши за сходство с окном называли его «рамой».

— Не маячить! Ложись! — крикнул я тем двоим или троим, кто всё ещё метался по открытому месту.

Но самолёт пролетел мимо. Снижаться не стал, ушёл на восток.

— Разведчик, — прокряхтел коренастый ефрейтор со шрамом на скуле, выбираясь из канавы и отряхивая колени. Глянул в небо и зло сплюнул. — Вот ведь сволочь глазастая. Как «рама» над башкой закружит, так сразу нутро стынет. Знаешь уже, что не к добру. Эта тварь ведь просто так не шлындает. Высмотрит, вынюхает, а после жди — либо минами начнут поливать, либо артиллерия навалится. Для нас «рама», что похоронка. Снять бы её к чёртовой матери, да не всегда дотянешься.

Снова погрузились, снова в путь. Ехали ещё с полчаса, и дорога становилась всё хуже — колея разбита, на обочинах стояли остовы телег, дважды мы всей колонной объезжали воронки от бомб. Потом головная машина опять остановилась, и из кабины выпрыгнул старший.

— Дальше пешком, — скомандовал он. — Машины назад. Разобрать имущество, построиться.

Колея кончилась, потянулись узкие змейки, протоптанные сотнями ног по низкорослой траве. Шли молча, растянувшись в цепочку, и с каждым шагом воздух становился тяжелее — тянуло гарью, и впереди виднелись столбы дыма. Волга была уже близко.

Да и сами мы тут были уже не одни. На тропе стали попадаться люди. Сначала по одному, потом группами. Шли навстречу, еле переставляя ноги. Измученные беженцы — женщины с детьми, старики. Одежда изорвана, лица серые от пыли. Некоторые перевязаны, но не как в госпитале — грязными бинтами, обрывками тряпок. Одна женщина несла на руках ребёнка лет трёх, завёрнутого в грязную пеленку. Ребёнок не плакал и не шевелился, и я не мог понять — спит он или уже нет. Женщина же шла, глядя перед собой пустыми глазами, и ноги её переступали по тропе будто сами.

Бойцы смотрели на них и молчали. Ванька, шагавший рядом, отвернулся и стиснул зубы.