Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 9

— Это ж откуда они? — прошептал я.

— Из города, эвакуированные, — ответил шагавший рядом боец с землистым лицом. — Я ж не пехота, земляк. Зенитчик я, под Саратовом мост прикрывал. А в Сталинграде у меня мать жила, сестра и Полинка, племяшка. Мать ещё летом писала, что уехать хочет. Я ответил: собирайся, уходи к нам. А потом и письма пропали. После уже один сталинградский из госпиталя мне растолковал: не выпустили. На переправах документы смотрели, без бумаг заворачивали. Город имени Сталина, нельзя, чтоб раньше времени пустел, тогда бойцы пуще стоять за него будут. А двадцать третьего августа немцы как поперли, город с землей смешали. Мать в Ерманском районе жила. Деревянный дом. После налёта там ни дома, ни улицы. И мои где-то там же. Полинке пять лет было. Потом, знашь, эти-то, — он ткнул пальцем вперёд и вверх, явно обозначая кого-то из генералитета, — спохватились, стали вывозить людей. Да что, поздно уже. Волга под огнём, переправы разбомблены, суда тонут. Я три рапорта подал, — добавил он без паузы, — чтоб меня перевели сюда. У меня к немцу свой счёт… за Полинку.

Мимо нас прошёл боец с забинтованной головой и пустым рукавом, подвязанным к гимнастёрке. Шёл, качаясь, будто ноги сами его несли, а глаза стеклянные, и под ноги он, кажется, вовсе не смотрел. Я окликнул его:

— Эй, браток, как там?

Раненый остановился, медленно повернул голову. Лицо у него было в ожогах, бинт на голове потемнел от засохшей крови.

— Как в аду, — сказал он глухо. — Но держимся.

Помолчал и добавил:

— Главное, не кучкуйтесь, хлопцы. Только собьётесь вместе, сразу мина прилетит. И воду берегите, там с этим беда. Волга хоть рядом, а воды нет.

— Ждем темноты! — ротный остановил колонну в зарослях кустов, за которой начинался берег. Бойцы сели в траву, достали кисеты. Курили в горсть, пряча огоньки. С той стороны Волги теперь уже доносился непрерывный грохот. Небо над Сталинградом стояло черное, и в этом зареве мелькали силуэты немецких самолётов, заходивших один за другим на бомбёжку.

— Скрипач, — позвал Ванька.

— Чего?

— Как думаешь, вернёмся мы оттуда?

Я посмотрел на зарево за рекой. На рыжее небо, распоротое дымом, на чёрные столбы, поднимавшиеся над городом.

— Вернёмся, — сказал я как мог твёрдо.

Я знал: Сталинград выстоит. Другой вопрос — какой ценой. И кто из нас её заплатит. Вот этого, конечно, не знал никто — ни я, ни они. А моя задача была сделать так, чтобы цена для наших оказалась как можно ниже. Бить фашистов из-за угла, из развалин, из любой щели. Давить их, выбивать, и в первую очередь офицеров.

По темноте мы подошли к переправе. А здесь ночи будто не было. Над Волгой непрерывно взлетали мертвенными вспышками осветительные ракеты, зависая в воздухе на две-три минуты. На том берегу, за чёрной полосой обрыва, то и дело громыхало и вспыхивало, и всё это сливалось в немолчный рёв. Разрушенный Сталинград светился сотнями пожаров, и красное зарево стояло над городом, съедая остатки ночи. Быстро и тихо погрузились.

Наш старый пароходик, посеченный осколками, как оспой, двигался невыносимо медленно. Тянул за собой на буксире деревянную баржу, набитую бойцами. В трюме вода стояла по щиколотку, там на ходу заделывали пробоины. Молчали все — и я, и Потапов у борта с биноклем на шее, и даже Ванька, тот впервые за такое долгое время не произнёс ни слова.

С правого берега ударили немецкие орудия.

Первый снаряд с тяжёлым шелестом лёг метрах в двадцати от борта. Фонтан воды поднялся на десять метров и обрушился на палубу тёплым грязным дождём. Второй снаряд рванул дальше на отмели, выбросив столб огня и песка. Третий ударил ближе.

— Пригнись! — рявкнул Потапов.

На песчаной мели догорал пароход — почти такой же, как наш. По палубе метались чёрные фигурки, и немец, видно, держал его как на ладони: ракеты висели над рекой и заливали его мертвенным светом. Ещё немного — и судно разнесут к чёртовой матери.

В этот миг ударило по нашей барже.

Грохот от этого был такой, что я чуть не оглох. Меня всем телом, будто куль, швырнуло на борт, в лицо хлестнула щепа. Люди посыпались в воду Баржу повело, корма тяжело осела, и в пробоину с сиплым напором теперь прорывалась вода. Настил под ногами накренился, бойцы поползли по нему, срываясь, давя сапогами чьи-то пальцы.

Только что мы смотрели на зарево и гадали, как-то там будет, в Сталинграде. А теперь я был уверен, что живым на тот берег не выберусь.

Пароход всё-таки дотянул полузатопленную баржу. Капитан, чумазый мужик в тельняшке под распахнутым бушлатом, провел нас, выворачивая между водяными столбами от разрывов. Когда днище заскребло по песку, бойцы посыпались через борт в воду. Кому по колено, кому по пояс, все, спотыкаясь, как могли быстрее рванули к берегу.

А там прибывших торопливо разбирали по группам. Какой-то командир с охрипшим голосом считал головы, тыча пальцем.

— Первый, второй, десятый, двадцатый… Хватит. Ященко, веди их в третий батальон. Этих — отдайте Иваненко.

Потапов перехватил нашу группу, построил, пересчитал. Пятерых не хватало — остались в Волге.

— Вперед! — скомандовал Потапов.

Правый берег был обрывистый. Я карабкался по глиняной круче, хватаясь руками за траву, чтобы не съехать обратно. Вещмешок тянул назад, ремень винтовки врезался в плечо, глина съезжала, комками ссыпалась под ногами. Наверху нас поскорее рассовали по окопам.

Немецкие пулемёты лупили с расстояния метров в полтораста. Трассеры чертили в темноте красные пунктиры, пули щёлкали по насыпному брустверу, выбивая фонтанчики земли. Выходило, что в этом месте город уже почти взят — за спиной всего-то земли шагов двести, потом обрыв и Волга. Отступать нам уже некуда.

С нашей стороны строчили «Максимы». Непрерывно хлопали винтовочные выстрелы.

— Стреляй, чего сидишь? — толкнул меня в плечо кто-то незнакомый, явно из тех, кто нас встречал.

Видимости нет, но я добросовестно выпустил по вспышкам две обоймы и спросил неизвестного соседа:

— Что, всю ночь так стрелять будем?

— Нет, — улыбнулся тот в темноте. — Это они пополнение так встречают. Слишком вы нашумели на переправе. Сейчас успокоятся.

И правда, через полчаса стрельба поутихла. Сразу потянуло в животе, как-то засквозило, и я понял, как же сильно хочу есть. Достал из вещмешка банку тушёнки и хлеб. Ванька придвинулся ближе, вытащил свою банку и четвертушку чёрного. На запах еды из темноты выбрался тот самый боец — чумазый с ног до головы, а в общем такой же парень, может, всего на пару лет старше нас. Мы молча подвинулись, принимая его в компанию. Ел он неторопливо, ложкой вперёд не лез, и негромко рассказывал, что угодили мы в самое пекло.

— Немец прёт, — делился он, поддевая тушёнку. — Особенно с утра сильный огонь открывает. Днём головы не поднять. А ночью они ракетами светят, сволочи, и из пулемётов чешут. Так что спать только по очереди и вполглаза.

— А сколько тут наших? — спросил Ванька.

— В роте вчера было полста человек. К вечеру посчитали, осталось двадцать три. Вот прислали пополнение — то есть вас. Теперь жить можно.

Ванька посмотрел на меня. Я посмотрел на Ваньку. Из полусотни — двадцать три. И это один день.

— Кучей только лучше не сбиваться, — продолжал боец. — В третьем взводе одной миной сразу шестерых накрыло. Сидели ребята рядком, махру крутили. Прилетело — и нет отделения.

Подошёл Потапов с незнакомым старшим лейтенантом — это оказался Иваненко, ротный, к нему нас и определили. Невысокий жилистый мужик с красными от недосыпа глазами и коркой засохшей крови на виске — то ли осколком задело, то ли о камень ударился, он и сам уже не помнил.

— Днём выспитесь, — пообещал Иваненко, оглядев нас. — И не робейте. Сталинград мы им не отдадим.

Глава 5

А утром началось.

Сначала ударили миномёты. По вою и разрывам я понял: сперва ещё работали легкие 50 мм, потом навалили чем-то потяжелее, скорее всего 81 мм. От тех разрывов почва уже ходила ходуном, осыпались стенки окопа, и земля лезла в глаза, в рот, за ворот гимнастёрки.