Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 7
После тренировки — скудный обед. В этот раз кислые щи и ломоть черного хлеба с привкусом отрубей.
После морячкам, наконец, выдали армейскую форму. Форсивший в своей тельняшке Ванька Семибородов превратился в красноармейца в обмотках. Из-под пилотки все так же торчал его вихрастый чуб, но прежней лихости как-то вдруг поубавилось. Гимнастёрка сидела на нём пузырём, обмотки он намотал криво, пилотка сползала на ухо. Все заметили, что Ванька погрустнел и осунулся в новом обмундировании. Не понимал ещё, что пехота в клёшах не просто так не воюет, ведь широкие штаны цепляются за всё подряд, и пока выпутаешься, прилетит пуля. Да и черный цвет тут заметнее.
После обеда был небольшой перерыв. Кто курил, кто дремал, подложив под голову сидор. Морячок же отпросился у комроты в палатку с красным крестом.
— Мне, товарищ командир, в наркомздрав надобно, — заявил он, схватившись за бок. — Этот малахольный мне, кажется, ребро зашиб. Пусть девки пощупают.
— «Пощупают», — передразнил ротный. — Будь ты неладен, Семибородов. Догадываюсь, зачем тебе к девкам.
Но Ванька так театрально скрючился и схватился за рёбра, что его, пожевав губу, всё-таки отпустили. Морячок, одёргивая гимнастёрку, поскакал в санчасть. Однако вскоре его оттуда выперли, вмиг раскусив симулянта. Одна из санитарок, суровая тётка в грязном фартуке, вытолкала его за полог палатки и приговорила:
— А ну шагай, симулянт! Ходют тут всякие худобогие.
Ванька побрёл обратно, почёсывая затылок и что-то мечтательно бормоча себе под нос.
Не прошло и пяти минут, как он грустно присел рядом со мной, сорвал травинку, сунул в рот и уставился на палатку медпункта.
— Эх, Скрипач, а я влюбился. Представляешь?
— Уже? — хмыкнул я. — Быстрый ты, Морячок.
— Там такая краля, такая краля, — он чуть выставил руки перед грудью, ладонями изобразил пригоршни, показывая округлости. — Ух! Закачаешься… А я, представь, в обмоточках весь. Эх… рано переоделся. Надо было в морской форме сходить. В бескозырке бы она точно на меня посмотрела.
— Ничего, Ванька, — хмыкнул я. — Какие твои годы. Нам сначала выжить надо.
Не знаю почему, но Морячка ко мне тянуло. Видно, остальные считали его балаболом и гнали от себя, а я терпел и даже слушал. Вот он и делился сокровенным.
— Выжить… Да ты бы ее видел… — горячился Ванька. — Бровки собольком, а взгляд глубокий-глубокий, ну как у русалки, так и тянет в омут. Фигуристая вся, стать ейну даже халат не скрывает. А если бы ей платьишко да каблучков, вместо одёжи полевой — ух!
Ванька сглотнул и вдруг радостно вскинулся.
— Гля, Скрипач! Вот она!
Из медицинской палатки вышла девушка. Белый халат на завязках, кое-где с бурыми пятнами. Под халатом гимнастёрка, на ногах армейские шаровары на пару размеров больше нужного. Но во всём этом балахонистом, со складками сидящем одеянии угадывалась ладная фигура. Русые волосы собраны в узел под белой косынкой, лицо загорелое, с россыпью веснушек на носу.
— Глянь, сюда идёт, — прошипел Ванька. — А всё-таки она на меня запала. Точно говорю.
Он плюнул на ладонь, пригладил чуб, подбоченился. Девушка и вправду явно шла к нам. Ванька даже на всякий случай оглянулся — может, за нами кто стоит? Не ему же такое счастье привалило. Но позади никого не было. Только коза на привязи мирно пощипывала травку.
Красавица подошла и улыбнулась. У Ваньки дыхание перехватило, он открыл рот и набрал воздуха, чтобы выдать какое-нибудь шутливое приветствие — что-нибудь по-морскому лихое.
Но девушка, не обращая на него никакого внимания, подошла ко мне и воскликнула:
— Лёшка! Лёшка, ты как здесь? Привет! А я думаю — ты или не ты? Что встал, что молчишь?
Она обняла меня и поцеловала в щёку.
Ванька сначала побелел. Потом покраснел. Медленно стянул пилотку, смял в кулаке и зло уставился на меня круглыми глазами.
Столько обиды было в этом взгляде, что мне даже самому стало его жалко.
Но жалость пришлось отложить, потому что передо мной стояла девушка, которая знала Алексея Сотникова и была ему рада, — а вот я понятия не имел, кто она такая. Ни имени, ни фамилии, ни откуда она, ни кем приходится моему предшественнику. Память молчала.
И я стоял в ее объятиях и улыбался как дурак, лихорадочно соображая, что сказать, чтобы не выдать себя. Потому что ответить «а ты кто?» такой девушке, которая, к тому же, только что поцеловала тебя в щёку, — это хуже, чем промахнуться из снайперской винтовки.
Глава 4
— Ну что ж ты молчишь, Лёшка? — девушка отстранилась и заглянула мне в глаза. И взгляд именно такой, как описывал Морячок, — затягивающий, после которого забываешь, что хотел сказать.
— Да он и вообще мало разговаривает, — встрял Ванька и поскорей подвинулся ближе. — Уж больно тихий стал. Ночью на марше стреляли, вот он до сих пор в себя не пришёл.
— Он всегда такой был, — улыбнулась девчонка и махнула на Ваньку рукой, будто на муху. — Зато как играет, как играет… Заслушаешься. Ну что ты смотришь, Алексей? Будто Нюру не узнал.
Нюра. Имя стукнуло, и чужая память, наконец, ожила обрывками, будто кто-то листал старый альбом и показывал прошлое через пожелтевшие фото. Нюрка, Анна Ласточкина — одноклассница, точно.
— Узнал, конечно, — улыбнулся я. — Нюрка, ты как здесь сама-то очутилась?
— Как, как… — пожала она плечами. — После школы я ж на медсестру отучилась, забыл, что ли? И вот теперь здесь санинструктор. А ты-то как? Столько лет с тобой за одной партой просидели, и не думала, что вот так увижу, на фронте… в форме и с винтовкой.
— А у меня автомат, — снова встрял морячок, выпятив грудь.
Но Нюрка на него внимания не обращала, будто не было его рядом. И Морячка это явно задевало.
А у меня в голове тем временем всплывали картинки. Чужие воспоминания, хотя нет, теперь уже — получается, мои. Школьный вечер самодеятельности, а после танцы в школьной столовой, и мы с Нюркой кружимся в вальсе. Она в платье, перешитом из маминого, с лентой в волосах, а я в отцовском пиджаке, висевшем на мне мешком. И ребята стоят вдоль стеночки, смотрят, и кто-то завидует. Мы с ней были просто друзья — я давал ей списывать, а она улыбалась. В кино водил её другой, но и тому целоваться она не позволяла, говорила, что только по любви поцелуйчики можно чинить, а если нет её, то за ручку по набережной погуляем и хватит. Нюрка была девчонкой видной, первой красавицей в школе, и как-то заявила при всех, что замуж выйдет только за военного, высокого и умного, а не за таких нескладных шалопаев, как её однокашники.
Мы ещё немного поболтали, вернее, болтала, в основном, Нюрка, а я слушал и запоминал — она, сама того не зная, рассказывала мне мою новую биографию. Кто я и чем жил до войны. Память чужого тела выдавала лишь крохи, а Нюрка щедро заполняла пробелы, не подозревая, какую услугу мне оказывает.
— Ну ладно, мне работать пора, — сказала она, наконец, и поправила белую косынку. — Мы же ещё увидимся, Лёша.
И в избытке чувств и от радости, что встретила старого друга из довоенной жизни, где были школа и набережная, танцы и оценки, снова поцеловала в щёку. Потом отстранилась, оглядела меня с головы до ног и покачала головой.
— Хмурый ты какой-то стал, Сотников. Колючий весь, — улыбнулась она. — На мужика стал похож.
Развернулась и убежала обратно к палаткам медсанчасти. Я смотрел ей вслед и думал, что вот ведь как, всё перемешивает война, а появится из прошлой жизни человек, и от одной улыбки становится теплее. Хотя я эту девушку и вовсе видел впервые, что-то в душе всё же тронуло.
Ванька молчал. И это было необычно, моряк без слов жить не может, как рыба без воды. Наконец, он повернулся ко мне и проговорил негромко, без своего обычного балагурства:
— Слушай, Скрипач. Ты это… Извиняй, конечно, но мне поперёк дороги не стой. Моя она. Понял? Ты же с ней просто за партой сидел, а я — всей душой. По-морскому. Понимаешь?