Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 75

– Держись за меня, не барахтайся, – выдохнула она. – Я тебя потащу. Я плаванием занималась, ещё в училище, на спартакиадах выступала. Ты верь мне!

И вот они оба соскользнули в реку.

Ледяная вода обожгла так, что перехватило дыхание, грудь сжало словно бы тисками. Кругом стояли крики и стоны – тонущие, раненые, что не могли даже встать на ноги, уходили под чёрную воду один за другим. Но часть людей пароходик всё же спас – тех, кто сам держался на плаву.

А Потапова тянуло ко дну. Раненый, обессиленный, он не мог грести сам. Нюра обхватила его под плечо, успев сбросить с себя сапоги и лишнюю одежду, гребла из последних сил – а течение сносило их прочь от парохода, всё дальше во тьму.

– Сюда! Мы здесь! Помогите! – кричала она, но голос тонул в грохоте разрывов и криках.

– Брось меня. Это приказ! – хрипел Потапов, захлёбываясь. – Плыви к пароходу. Со мной потонешь.

– Лёшка бы тебя не бросил, – сквозь зубы прошипела Нюра. – И я не брошу. Молчи, дыхание береги.

Впереди из воды показался обломок бревна. Нюра потянулась, ухватилась – но мокрые пальцы скользнули, бревно перевернулось. Снова схватилась – снова сорвалась. Наконец, подтянула Потапова, тот перевалился через бревно грудью, обмяк.

– Руки раскинь так, в стороны, чтоб не вертелось! – крикнула Нюра. – Вот так, держи.

Холод сковывал мышцы. Но они были живы, а значит, цеплялись за жизнь. Тихое течение несло их в никуда, казалось – в гибельную черноту, но вдруг вынесло на отмель. В темноте она выросла нежданно: песчаная коса, а на ней – разбитая, занесённая песком баржа, чей чёрный покореженный остов торчал словно старое надгробие.

– Земля… земля, – едва слышно бормотала Нюра, стуча зубами от холода.

Из последних сил, откуда только они взялись в её тонких руках, она выволокла Потапова на мокрый песок, под прикрытие баржи, чтобы разбитый борт хоть как‑то заслонял от ветра.

Стащила с него мокрую шинель, выкрутила, как смогла, тяжелую и жесткую ткань, снова накинула ему на плечи – мокрая еще, конечно, но от ветра всё же защитит. Потом, собирая ладонями песок, нагребла низкий валик с наветренной стороны, чтоб не так задувало. Руки уже не слушались, коченели.

Потапов же лежал молча, будто без сознания.

– Не спи! Не спи, слышишь? – Нюра трясла его, зло дёргала за плечо, притопывала босой ногой по студёному песку. – Говори со мной! Ты слышишь меня?

– Слышу, – наконец, отозвался лейтенант.

– Дождёмся рассвета, оглядимся. Может, бронекатер какой мимо пойдёт, может, наши с берега заметят, сигнал подадим.

– Не досидим мы до рассвета, – глухо проговорил Потапов. – Мокрые, замёрзнем. А коли и доживём – нас первыми не свои, а немецкие наблюдатели приметят. И тогда…

– И в кого ж ты такой похоронщик! – прикрикнула Нюра. – А ну прекратите упаднические разговоры, товарищ лейтенант! Вы же комсомолец!

Зубы у неё стучали так, что слова рвались, как из орудия, и она зло стреляла ими сквозь дрожь:

– Не смей засыпать. Слышишь? Не смей!

– Зябко, все тело стынет. Ничего не чувствую!… – выдохнул Потапов.

– Шевели руками. Дыши. Матерись, если хочешь, только не молчи. Не для того я тебя через Волгу из последней моей девичьей жилочки тянула, чтоб ты тут лапки сложил, чтоб помер на радость Гитлеру! Ну! Кому говорю!..

Потапов слабо шевельнул плечами, поморщился, едва заставляя застывшее тело двигаться.

– Дело говоришь, санинструктор, – выдохнул он. – Не буду помирать. Не для того я выжил, да и помощь нашим в доме нужна.

Она растирала его ладони, дула в закоченевшие пальцы, ругалась шёпотом, потом снова растирала. Сама уже не чувствовала ступней, мокрая одежда липла к телу, и Нюре казалось, что она вся покрыта льдом.

– Говори со мной, – требовала она.

Песчаная коса была почти голая и продувалась насквозь. Чахлые кустики неизвестно как цеплялись за песок, а на Волге всё ещё рвались снаряды. Живому тут было не за что спрятаться. Нюру теперь, когда она вытащила лейтенанта на сухое место, силы совсем оставили. Она прижалась к нему, пытаясь согреть, но через мокрую одежду тепла не шло, а от ветра укрыться было негде.

– Прости, что подвёл тебя, – прошептал Потапов. – кто же знал, что вот так всё…

– Молчи. Не говори ерунду всякую. Ты же командир, ты – пример для всех, понимаешь?

В голосе её от холода, усталости и страха уже почти ничего и не было слышно, а всё же Потапов угадал, как она возмущена.

– Эх, санинструктор, – вздохнул лейтенант. – Хорошая ты девка. Тебе бы жить да жить. Кабы не всё это, посватался бы к тебе…. Да вижу – по другому ты сохнешь.

– И ничего не сохну. И не время сейчас об этом, – фыркнула Нюра. – А ты говори, говори. Не спи только. Покуда говоришь – живёшь, и кровь по жилам бежит. Расскажи… как там Лёшка. Я ж толком и не успела спросить.

– Лёшка твой, герой считай. Если бы не он…

– Да не мой он! Сколько раз повторять. Одноклассники мы, земляки.

– Да я ж вижу, как ты вздрагиваешь при одном его имени, – слабо улыбнулся Потапов потрескавшимися губами.

– Чудится тебе, товарищ лейтенант, – отнекивалась Нюрка, но без особого огня уже.

– Эх. На том берегу под пулями выжил, а на островке утлом подыхаю.

– Ругать тебя буду, Потапов! – вспыхнула Нюра. – Выживем мы. Слышишь? – Она осторожно тряхнула его за плечо, боясь потревожить рану.

Рана у Потапова намокла, перевязка расползлась. Нюра понимала: если быстро не сменить повязку, не обеззаразить – неизвестно ещё, что доконает его быстрее, холод или заражение. А под рукой ни бинта сухого, ни спирта – ничего.

И тут она услышала тихий всплеск. От тёмной воды у баржи отделились две фигуры, видно было, как что‑то перетаскивали – какие‑то мешочки – к воде.

– Гляди, – шепнула Нюра, замерев. – Неужто мерещится? Кто‑то по воде ходит…

– Немцы! – встрепенулся Потапов, нашаривая отсутствующую кобуру.

– Да откуда тут немцы, родненький? – Она вгляделась. – Помогите! – крикнула она из последних сил. – Помогите, люди добрые!

Фигуры замерли, шарахнулись было в темноту. Но потом донеслись мальчишеские голоса:

– Слышь, там кто‑то кричит. На помощь кличут.

– Айда глянем.

К ним подошли двое мальчишек. Старшему лет пятнадцать, младшему – десять‑двенадцать, в драной одёжке, будто бы с плеча старших братьев.

– Гляди! – крикнул маленький. – Тут живые! Наши!

– Ребятки… помогите, – выдохнула Нюра, попыталась встать, но обессиленно качнулась. – Он раненый, лейтенант. До берега бы его…

– А вы кто такие будете? – настороженно спросил старший, не подходя.

– Санинструктор я. Свои мы, с переправы. Баржу нашу разбило…

Мальчишки подошли ближе. В лодке у них темнели мешки.

– А вы чего тут, по ночам‑то? – спросила Нюра, стуча зубами.

– Зерно собираем, – отозвался мелкий. – Тут баржу с зерном потопило, оно с песком. Мамка моет в трёх водах. Потом толчёт, кашу варит. С песком, правда, на зубах хрустит, но всё ж еда.

У Нюры защемило сердце. Дети. По ночам, под снарядами, достают загубленное зерно, чтоб побороть голод.

– Помогите, родимые, – повторила она.

Старший насупился, отвёл младшего в сторону, забубнил зло, вполголоса:

– Не возьмём. Лодка и так по борт осела. С ними потонем. Да и не успеем дотемна, рассветёт – немец на воде накроет.

– А что ж ты, их тут бросишь? – вскинулся мелкий. – Сам ты немец, понял!

– А мамке что? – старший схватил его за ворот, тряхнул. – Малые дома жрать просят! Тут на неделю хватило бы! Ты вот мамке в глаза как глядеть будешь?

– А ты ей что скажешь? Что живых советских людей на островке бросил? А еще пионером был, галстук красный носил. Ты, ты! Ты сам фашист гадский! – Малец вывернулся и кинулся к лодке. Ухватил самый полный из мешочков, поволок через борт, тряхнул хорошенько и зло высыпал содержимое на песок:

– Батька говорил: живого человека ни на что не меняют. А когда вернётся, скажу ему, скажу…

Старший дёрнулся, хотел удержать, но вдруг замер. Губы у него дрогнули. Он отвернулся, будто сплюнуть хотел, постоял так. Потом молча шагнул к лодке и сам взялся за второй мешок.