Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 74
– А вы почему не упали?
– Так мы уж научились, товарищ командир – кирпичик от осколка на слух отличаем, это дело наживное. Да и в книжицах умных, коли память не врёт, сказано: указания надлежит применять, строго сообразуясь с обстановкой. Вот и сообразуемся. Обстановка нынче такая: как рядом хлопнуло – мордой в пыль. Оно, я ж и говорил, вам тренировка. Всё, выходит, польза, ежели не забывать, что из чего.
Прохоров открыл было рот, да так и не нашёлся, что ответить. Крыть было нечем – его же оружием и побили.
Прохоров поджал губы и направился в общий зал – устраиваться.
А наверху, на перекрытии, затаив дыхание и придерживая наготове второй кирпич, лежал довольный Леший. Поймав взгляд Коровина, он подмигнул и одними губами произнёс: «Для тренировочки, так сказать».
Старшина же поскорее отвернулся, чтобы не рассмеяться.
Командир их новый всё ещё путал осторожность с трусостью. На передовой это лечилось быстро. А пока бойцы привечали его единственным доступным манером – подначкой. Не со зла, конечно, но так у солдата заведено: покуда над тобой посмеиваются – ещё есть надежда стать своим, а перестали смеяться – значит, считай, уже списали со счетов.
Глава 4
Санинструктор Нюра Ласточкина готовила раненых к отправке на левый берег. От лейтенанта Потапова, после того, как прямо в полевом госпитале под обрывом ему сделал операцию сам Савелий Порфирьевич, она почти не отходила – справлялась о самочувствии, уделяла ему внимания куда больше, чем прочим. И не диво: Потапов был для неё единственной ниточкой, что связывала с Лёшкой. Хотелось расспросить побольше – да всё как‑то стеснялась и не находила способа начать заветный разговор. Но всё думала: ничего, будет ещё случай.
Настала ночь – время переправы. Левый берег снабжал сталинградские дивизии всем: провизией, боеприпасами, пополнением. Днём Волга простреливалась насквозь, и действовать осмеливались только бронекатера, которые поддерживали наши войска редким огнем. Зато ночью река оживала. К Сталинграду тянулись баркасы, моторные катера, и тральщики тащили баржи с пополнением, которое вливалось в обессиленные, но стоящие насмерть войска. Бойцы переправочной команды работали споро и привычно, каждую ночь принимали они грузы под огнём.
Вот к берегу подвели тяжело гружёную баржу. Старый прокопчённый пароходик умело подтянул её к настилу причала и тут же дал задний ход. Баржа остановилась в чёрной воде под низким, затянутым тучами небом. От реки веяло стылым холодом. Причал ожил: из землянок, из укрытий выходили бойцы, что держали переправу, и встречали груз.
За последние недели немцы выпустили по этому клочку тысячи мин и снарядов. Земля была перепахана, истерзана, казалось металла в ней больше чем почвы. Из песка тут и там торчали остовы разбитых судёнышек, обгорелые баржи – вросли в берег, казалось, навсегда. На борту одной покорёженной посудины белой краской было выведено крупно: «Отстоим Сталинград!» А поодаль, на разбитой бетонной плите причала, краснела другая надпись: «Сколько ты убил немцев?»
Началась разгрузка. В этот раз баржа дошла целой, даже осколками не задело. Бойцы сноровисто таскали на берег ящики со снарядами и патронами, бутылки с горючей смесью, гранаты, мешки с хлебом, пакеты концентратов, сухари, банки тушёнки. Баржа, осевшая было по самые борта, понемногу поднималась из воды, будто облегчённо выдыхая.
– Скорей, скорей! – торопил комендант переправы. – Нам ещё в обратку раненых грузить.
Таков был закон переправы: на этот берег – припасы, обратно – раненых. Кто мог идти, грузился сам, но таких было мало. Большинство опирались на товарищей, иных несли на носилках.
Хрупкая Нюрка все время мелькала то тут, то там. В эту ночь она была за старшую над медиками на переправе, и голос её, неожиданно звонкий и громкий, перекрывал стоны и ругань: командовала, прикрикивала на мужиков вдвое себя крупнее, сама тянула раненых на плече, не замечая новых пятен чужой крови на халате.
– Лежи, лежи, – сказала она Потапову, когда тот попытался подняться. – Тебя унесут.
– Сам пойду, – замотал он головой.
– Нельзя тебе самому.
– Тут и без меня тяжёлых хватает, – возразил Потапов. – Нешто буду куклой безвольной валяться. Сам пойду… Сам.
– Ладно, упрямец. Держись, только давай без натуги, а не то разойдутся нитки‑то. – Нюра подставила плечо, помогая ему встать, и прикрикнула на бойца, что стоял рядом: – Ну, чего смотришь, в носу ковыряешь? Иди, помоги!
Тот подскочил, подставил второе плечо.
– Так, шажок, другой. Главное, не напрягайся, швы береги. Ты на нас, на нас виси больше, – приговаривала Нюра.
С погрузкой каждый раз торопились. Скоро рассветет, а тихоходный пароходик баржу тянет не быстро, что ослик перегруженную арбу, потому и спешили, ведь в этом месте Волга разлилась на два с лишним километра.
Один раненый, совсем молоденький, с перебинтованным животом, цепко ухватил Нюру за рукав.
– Сестричка, – зашептал он, – только не на баржу. Я плавать не умею. Утопну ведь.
– Дойдем, не бойся, – заверили она, отводя глаза. – Ночь вон какая тихая, всё хорошо будет.
А будет ли хорошо? Нюра, конечно, и сама не знала. Успокоила – а у самой кольнуло под сердцем злым предчувствием.
За недели на переправе она будто срослась с этим берегом, с этим медпунктом. И от прежней беззаботной девчушки в ней почти ничего не осталось.
Погрузка закончилась. Пароходик выпустил из трубы клубы чёрного дыма и потянул баржу, полную раненых, через реку. Нюра пошла с ними – сопровождать. Кто‑то застонал, просил пить, и она поспешила к нему, поднесла фляжку.
– Тише, тише. По глоточку. Тебе помногу нельзя. Доктор не велит, доктора надо слушать.
– Эх, закурить бы, – простонал другой.
Нюра уже бегала, искала у бойцов самокрутку для раненого.
Тяжёлая баржа медленно ползла через Волгу на буксире. Пароходик пыхтел натужно, казалось, из последних сил тянул. На середине реки раненые, не сговариваясь, притихли – каждый знал: вот оно, самое страшное место, открытая вода, ни укрыться, ни залечь. И в этой тишине над рекой вспыхнула, заливая всё мертвенно‑белым светом, осветительная ракета. Повисла и закачалась на своём парашютике.
А следом тут же прошипел тяжёлый снаряд – и взорвался метрах в десяти от борта. Осколки хлестнули по обшивке, окатило водой. Люди вжались в палубу.
– Заметили! Заметили нас! – раздались крики.
Баржа была уже на середине Волги – ни вперёд, ни назад, как флажок на карте.
И тут ухнуло снова. Ударило рядом так, что баржу качнуло, и всё слилось – скрежет железа, треск дерева, человеческий вопль.
– Тонем!
В разошедшуюся обшивку, в рваную щель между досками хлынула вода. Какой‑то боец отчаянно совал туда скомканную шинель, пытаясь унять течь, – но напор сбил его с ног, потащил. Баржа кренилась, оседала. Кто‑то, не выдержав, прыгнул за борт – лишь бы не уйти под воду вместе с оседающей баржей, не попасть под её обломки.
Следующий разрыв перебил буксирный трос. Пароходик развернуло. Старый, неповоротливый, тихоходный, он мог бы сразу уйти – но не ушёл. Вернулся, начал подбирать тонущих. С бортов сбрасывали все, что могло держаться на воде, свешивали концы. Все понимали: тяжелораненых на борт не поднять, да и тех, кто держится на воде, в темноте всех не сыщешь.
На верёвочную лестницу уже лезли те, кто мог держаться сам. Нюра не отходила от Потапова, стоя на палубе тонущей баржи. А тот проговорил:
– Иди.
Будто отпустил, но девушка помотала головой.
– Брось меня, – рявкнул Потапов из последней силы. – Сама утонешь. Не жилец я.
– Не брошу. Ты Лёшку видел. Ты мне про него ещё не всё рассказал, – выдохнула она, обхватывая лейтенанта. – Держись.
Вода уже хлестала по палубе, подбиралась к коленям. Нюра рванула с Потапова сапоги – мокрые голенища не поддавались, один пришлось стащить вместе с портянкой, чтоб не утянули ко дну.