Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 76

Мальчишки подхватили Потапова. Нюра помогала как могла. Лейтенант стонал, голова его моталась, он еле держался на самом краю тьмы, в зыбком сознании. Нюра подложила ему под затылок ладонь. Ноги вязли в мокром песке, лодка‑плоскодонка так и норовила развернуться. Втроём с трудом они перевалили раненого через низкий борт.

Старший сел на вёсла. Младший до последнего упирался ногами в дно, отталкивая лодку, стоя уже по колено в ледяной воде, и лишь потом запрыгнул сам.

Тронулись. Гребли молча. Над Волгой взвилась осветительная ракета, повисла, заливая воду светом. Все пригнулись, вжались в лодку. А там, где они только что были, на косе, вскоре грохнул разрыв – снаряд ударил в остов баржи, взметнул фонтан песка и зерна.

Со стоном и шорохом останки судна поползли вниз. Старший оглянулся на гибнущую баржу.

– Всё, – глухо сказал он. – Нет больше нашей кормушки.

И снова налёг на вёсла. Лодка, тяжело осев, медленно ползла к чёрной полосе левого берега.

Нюра прижала к себе голову раненого, заслоняя от брызг и ветра. Потапов приоткрыл глаза, отыскал взглядом её лицо.

– Подлечусь… – едва слышно, обрывками выговорил он. – Лёшке расскажу… как ты меня… через Волгу…

– Конечно, расскажешь, – шепнула Нюра, и голос её дрогнул. – Только живи.

Лодка ткнулась носом в песок левого берега. Из темноты уже бежали навстречу люди, и шелестом разлился их шёпот: живые, живые… Чьи‑то руки подхватили Потапова, понесли.

– Осторожней! – встрепенулась Нюра. – Рана у него! Не за плечо берите, товарищи, под спину! Повязку как можно скорей необходимо сменить, промокло всё…

Кто‑то накинул ей на плечи сухую шинель. И только тогда ноги её вдруг ослабли и подломились, будто пуля скосила. Она осела на песок и заплакала.

– Пойдем, сестрёнка, – кто‑то тут же подхватил ее под руки, помогая подняться. – Пойдём…

Глава 5

Ночью мы с Саяном ушли в очередной рейд, дружески простившись с Пашкой и его сводным взводом. К утру стали пробираться через наши позиции – поближе к центру.

Бойцы узнавали в нас снайперов, жали руки, привечали. Некоторые же смотрели с опаской. Потому что знали там, где снайпер жди от врага какой‑нибудь подлости. То артогнем накроет в ответ на снайперские выстрелы, или будет пулеметами стричь поверх окопов, так что голову не поднимешь.

Усталые, чёрные от копоти, бойцы только‑только отбили атаку и теперь делились куревом да рассказывали, что было ночью.

– Давеча немец полез, – устало хрипел пожилой боец из ополчения, скручивая цигарку. – Из двести девяносто пятой ихней, сказывали. Не вся дивизия, понятно, а штурмовые группы, да еще и с миномётами. Получили пополнение, и, получается, что дали им приказ – кровь из носу, а выйти к Волге. Ну и ударили в самое больное место. Туда, где у Родимцева стык, у оврагов Долгий да Крутой. Отряд ихний, слышь, через водосток, через канализацию в овраг просочился, к самой воде вышел.

– И что? – спросил я.

Ждал я разного, но всё же видел – живы ребята, есть кому рассказать.

– А то. На этот раз без обычной их музыки полезли. Ни тебе артналёта, ни «лаптёжников» с неба. По‑тихому, в ночную вдарили, внезапно. Думали застать врасплох.

– Хитро.

– Хитро, да не вышло. 13‑я гвардейская, это тебе не фунт изюма слопать! Положили мы их там много, но и сами кровью умылись. Отбили. – Боец затянулся, помолчал. – А чудно вот что. Поутру глядим на убитых: у некоторых нашивки какие‑то непонятные, и камуфляж странный. Потом разведка слазила документы их принесла. Оказалось, парашютисты, будто из тех, что на Крит и Нарвик с неба сыпались. Может, правда, может, брехня штабная – а только дрались они верно, стойко и умело, еле мы сдюжили. А иные фрицы – ты слухай – в нашу, в красноармейскую форму обряжены были. Вот до чего додумались, чтоб в темноте за нашенских сойти.

Я переглянулся с Саяном. Вон как теперь воюют. После той неудачи, дальше рассказывали бойцы, немцы на участке Родимцевской дивизии большой крови проливать уже не стали – попритихли. Борьба в самом городе всё больше превращалась в позиционную: перестрелки, обмен миномётным да артиллерийским огнём. И, конечно, действовали ловкие стрелки – снайперы. Что ни день, прибывало убитых от меткой пули, и с нашей стороны, и с немецкой. В общем, война кто кого перехитрит да обманет.

Центральный Сталинград уже не был городом в привычном смысле. Он превратился в груду огневых нор, ходов сообщения, щелей да пристрелянных до последнего кирпича перекрёстков. Город врастал в землю, ощетинивался по низам. Каждую ночь слышен был лязг лопат и стук кирки – обе стороны зарывались всё глубже. Уже после мне рассказывали штабные: в донесениях тогда считали не только убитых да подбитую технику, а и землю – сколько кубов вынуто, сколько метров траншей отрыто. Поперёк улиц и открытых мест вырастали свежие баррикады, тянулись ходы. Сапёры ночью, словно кроты, ползали, минировали опасные проходы. Во многих домах оконные проёмы закладывали кирпичом да мешками с песком, а в стенах, наоборот, пробивали амбразуры – узкие бойницы, чтоб бить, самим оставаясь укрытыми.

Немцы тоже не сидели сложа руки. После пожара в захваченном ими здании Госбанка они стали забирать окна верхних этажей кроватными железными сетками, что выдирали из квартир. Хитро придумали: такая сетка отбивала влетающую бутылку КС или термитный шарик, не давала им угодить внутрь.

– А что за бутылка, КС? – спросил Саян, для которого городская война была в новинку.

– «Кошкина смесь». Там вроде керосин с маслом мешают и фосфор добавляют. Зажигательная штуковина. Разобьётся – сама вспыхнет, хоть на воздухе. Жижа бурая, липкая, жар такой, что кирпич трещит. Водой такой огонь не взять – только песком душить, да и то не всегда.

– Злая бутылка.

– Злая. Потому немец и сетками завесился. А ещё из ампуломёта наши бьют – такая труба‑коротышка навроде мортирки. Стреляет шаром, – я изобразил диаметр, едва сомкнув большой и указательный пальцы. – Закинет термитный шарик в окно или амбразуру – там всё огнём и зальёт.

Мы с Саяном тоже не зевали. При всяком удобном случае выкашивали противника, маскируя свои выстрелы под общую трескотню атаки или контратаки – чтоб немец не вычислил, что здесь снайпер куролесит. Чем позже смекнет – тем больше наш снайперский счёт.

Днём улицы и развалины города будто вымирали. Стояла обманчивая тишина. Но стоило кому шевельнуться – горожанину ли, что крался в поисках пропитания, бойцу ли, что перебегал из подъезда в подъезд, – как тут же по нему хлестал огонь. Простреливался каждый клочок открытого места.

Особенно злобно били немцы по водоразборной колонке. Стояла она на перекрёстке, на виду, и за водой к ней пробирались, рискуя жизнью. Бойцы попросили нас приглядеть за этой колонкой.

– Чудное дело, – проговорил один из командиров, кряжистый лейтенант с перевязанной кистью. – Зачастили туда бабы за водой. С котелками, с флягами. А немец их не трогает. Тут наших гражданских за глоток воды раньше ложили, а этих – нет.

И верно, странно.

– Приглядим, – сказал я.

Пашка, прощаясь, чуть ли не силком подарил мне тот самый окопный перископ, которым я пользовался в его взводе. И вот теперь я пристроил трубку на бруствер, чтоб не подставлять голову, и стал наблюдать.

Лежал, не шевелясь, и ждал. Прошло около часа, и я почувствовал – недолго уж, скоро пойдут.

И точно. К колонке, сутулясь, брели потрёпанные бабёнки. Платки, телогрейки, что‑то в руках. Я пригляделся – и в груди шевельнулось недоброе. В руках у них были немецкие котелки да фляги. И двигались они не по‑бабьи – тяжело, широко переставляя ноги враскоряку. Конечно, война, обломки, через всякое перелезать приходится. Я прищурился, присмотрелся ещё ближе – может, опять же, все ноги давно стёрты?.. Да нет, вовсе не бабы это были. Переодетые фрицы.

Под платками – мужичьи плечи, под юбками – сапоги немецкие. Одёжку они, допустим, нашли или отобрали, а вот штиблеты штатные оставили, не по размеру им женская обувка.