Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 73

– Листовки уничтожить, – приказал Прохоров.

– Так мы их и уничтожаем, – серьёзно подтвердил Ванька. – Только не враз. А по мере надобности. Когда до ветру ходим. И, можно сказать, унижаем при этом врага самым непотребным образом.

Строй сдавленно хрюкнул.

– Молчать! – рявкнул Прохоров. – Развели балаган.

Он повернулся к старшине.

– Коровин. Заведите журнал – ну, или тетрадь, что найдётся. Будете фиксировать настроение бойцов, наличие жалоб, примеры героизма. Политическую сознательность отражать.

– А это для чего ж такое? – удивился Коровин.

– Так нужно, – отчеканил Прохоров. – Командир обязан знать, чем живёт его подразделение, и доводить до сведения вышестоящих. Это вам не игрушки.

– Давайте уж тогда и графу заведём, – невинно предложил Ванька, – кто насколько фрицев ненавидит. Ежели так, средне, – то полста очков. А ежели совсем, до зубовного скрежета, что ни спать, ни есть – то все сто десять.

– Это ещё зачем? – насупился Прохоров.

– Так для отчётности же, товарищ командир. Чтоб начальство знало: ненависть к врагу в подразделении растёт и крепнет согласно руководящей линии командования.

– Ага, – поддакнул Леший, пряча усмешку. – И ещё графу: кто сколько вшей за день поймал. Вша – она ить тот же фашист. Кровушку нашу пьёт, спать не даёт, и давить её – самое милое дело. Чем не показатель боевого духа?

Строй давился смехом – кто в кулак, кто, отвернувшись, в плечо соседу.

– Я смотрю, шутки шутить любите, – недобро проговорил Прохоров. – Ничего. Я вас живо в чувство приведу. Будете у меня устав наизусть зубрить.

Он достал из планшета книжицу – невзрачную и потёртую, с чёрно‑белой звездой на обложке, серпом и молотом в середине звезды и заголовком: «Боевой устав пехоты РККА».

– Коровин, возьмите. Изучать с личным составом будете. Я лично проверю знания.

– Да когда ж изучать‑то, товарищ командир? – вздохнул старшина. – Не школяры, чай. Нам бы отоспаться меж атаками. Дом большой, людей мало, в карауле, сами видите, круглые сутки стоим, чтоб все подходы прикрыть.

– Сила бойца начинается со знания основ, – отрезал Прохоров. – А основа – устав.

А потом важно добавил в рифму:

– Неси службу по уставу, завоюешь честь и славу!

Ванька глядя в сторону, тихо пробормотал, так чтобы старший лейтенант не услышал:

– По уставу будешь жить, задолбаешься служить!

Тем временем Коровин повертел книжицу в руках, вздохнул сокрушённо.

– Боязно мне её бойцам отдавать, товарищ командир.

– Это ещё почему? – прищурился Прохоров.

– Дак ведь листовки вы спалить велели, – кивнул он на ящик. – А ну как газеты подвезти забудут? – Коровин скорбно покосился на устав. – Тогда ж на эту книжицу первым делом и поглядят, когда до ветру…

Бойцы прыснули. А Прохоров побагровел, не сразу и нашёлся. Краснота эта страшно не шла к его худому лицу.

– Молчать! Эта книга выпущена Народным комиссариатом обороны! Она для бойца священна! Лично отвечаете за её сохранность, старшина!

Коровин вытянулся, спрятал улыбку в усы. Не понял командир, что старшина шутит – в самом деле на печатный устав никто из умственно нормальных бойцов не покусится.

– Сберегу как зеницу ока!

Прохоров ещё раз прошёлся вдоль строя, выискивая, какое нужно сделать замечание, да не нашёл – бойцы стояли смирно, с серьёзными лицами, только у иных в глазах плясали бесенята.

– Разойтись, – буркнул он, наконец.

Бойцы разошлись, и по углам ещё долго слышались сдавленные смешки да перешёптывания.

– Да робята, намучимся мы с этим малахольным! Одно слово – Барчук! – почесав в затылке, изрёк Семибородов.

– Хотя с другой стороны, Командир‑то не злодей, нет, – шептались Кузьма схудым Сашком. – По‑своему даже старается. Беда в другом – он своим штабным аршином лямку передовой мерит, а здесь, где смерть в каждом окне маячит, свой счёт и своя правда. Уставом её не пропишешь.

– Притрётся – поймёт, – пробасил Кузьма. – А не поймёт – война научит. Она всех учит, да только плату за уроки берёт, сволота, несоразмерную. Ели не поймет, в расход спишется! Была проблема, раз и нет ее!

Закончив показательный разнос, Прохоров потребовал, чтоб ему отвели отдельную комнату – командиру не пристало ютиться со всеми.

– Однако ж, угол‑то могём, – сказал Кузьма, а Леший что‑то пробурчал про барские замашки, но никто, вроде бы, не услышал толком.

Бойцы переглянулись и с торжественными лицами повели командира в угол дома.

Угол этот был, прямо скажем, не из лучших. Вечный сквозняк гулял по нему, с потолка сыпалась кирпичная пыль, а вместо двери висела трофейная немецкая плащ‑палатка с угловатым оскольчатым зелёно‑бурым рисунком. Зато никого вокруг – уединение, как раз для командирских дум.

– Вот, товарищ командир, – серьёзно доложил Коровин. – Лучший угол в доме. До вас тут лейтенант Потапов квартировал. Почётное, можно сказать, место. По наследству переходит.

Прохоров остался доволен. Поставил планшет на пыльный ящик, разложил бумаги, приготовился что‑то писать.

Но не прошло и нескольких минут, как с немецкой стороны хлопнул одиночный выстрел. Пуля чиркнула в стену над головой старшего лейтенанта, выбив кирпичную крошку. Прохоров подскочил, выронил карандаш и пулей вылетел из закутка.

– Почему не предупредили, что окно простреливается⁈

– Так это ж ясное дело, товарищ командир, – невозмутимо пожал плечами Коровин. – Любое окно здесь простреливается. На передовой иначе и не бывает.

Но Прохоров никак не мог бы признать, что сам до этого не додумался, и потому упорствовал:

– А это? Отчего не сказали особо?

– Дак забыл, – старшина почесал в затылке. – Немец этот угол ещё третьего дня пристрелял. Снайпер у него там сидит, сторожит. Но зато место тихое. А лейтенант Потапов, дай бог здоровья, он ничего не боялся. Главное – не в рост ходить, а на кукурках. Неужто вы, товарищ командир, забоитесь?

– Что мне ваш Потапов, – буркнул Прохоров, отряхивая с плеч пыль. – Не подходит мне эта комната.

– Воля ваша, – развёл руками Коровин. – Тогда уж в общий зал, к бойцам, в общую кашу. Только там тесновато, вповалку спим.

Прошли в общий зал.

– А здесь не простреливается? – опасливо поинтересовался старший лейтенант.

– Да нет, что вы. Окна на нашу сторону глядят, вы ж сами видали. Разве что осколок иной раз залетит.

– Какой ещё осколок? – насторожился Прохоров.

– Ну, когда немец миной или снарядом по нашим окопам кладёт, бывает, долетает до окон, а тут на излете в стену и ударяет. Редко, но бывает, ага. Так что и там не зевай. Я б на вашем месте, товарищ командир, заранее тренировочку‑другую провёл.

– Какую ещё тренировку?

– А чуть что – мордой в пыль, руки на затылок, пузом к полу. Оно хоть и не красиво выглядит, зато живой. А ещё лучше – змейкой в щель забиться.

Бойцы отворачивались, давили улыбки. Прохоров побагровел.

– Пузом к полу, говорите? – Прохоров выпрямился, заложил руки за спину. – Вот оно, ваше понятие о воинской доблести. Боец Красной армии не в щели прятаться должен, а врага бить, не щадя живота. Стойкость и мужество – вот что отличает солдата от труса. А вы – «змейкой», «в пыль»…

Договорить он не успел. В оконном проёме с грохотом обрушилось что‑то тяжёлое, в стороны щедро сыпануло крошкой. Бойцы и ухом не повели, а Прохоров рухнул на пол как подкошенный – мордой в пыль, пузом к полу, в кирпичную крошку да штукатурную пыль. Все, как полагается. Можно считать, что тренировка удалась.

– Вот, – одобрительно заметил Коровин, подкручивая ус. – Мордой в пыль легли правильно. Тело‑то само поняло, раньше головы.

Прохоров поднялся, отряхиваясь, красный, как рак.

– Это… что было?

– Да кирпич, поди, обвалился, – пожал плечами Коровин. – Дом‑то изрядно потрепанный уж боевыми действиями, так сыплется иной раз.