Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 72

А утром к взводу Павла наконец переправили долгожданное пополнение. Через связного в штаб поступили сведения, что противоположный край оврага почти чист, ночью кто‑то из пришлых снайперов сильно проредил врага. Пашкин комбат, быстро согласовав со штабом полка, решил, что грех упускать такой случай, и, приказав пополнить боевое охранение, прислал в подмогу сводный взвод – два отделения да с ними три ручных пулемёта.

Под утро, под прикрытием нашей с Саяном снайперской поддержки, Пашка повёл бойцов в атаку. В этот раз обошлись без криков «ура», без молодецкого посвиста – ударили тихо и споро, как умелая штурмовая группа. Перемахнули через овраг, забросали уцелевшие пулемётные гнёзда гранатами, быстро выбили из траншей остатки немцев. Сопротивления те почти не оказали – ночью мы изрядно проредили их гарнизон, оглушили и обескровили. Только троих из новеньких всё же достал затаившийся немец из укрытий. Погибших оттащили вниз, наскоро похоронили в общей могиле, совсем не первой здесь. Пашка после боя долго молчал, глядя на холмики, что бугрились на дне оврага. Не зря парни головы сложили, другая сторона оврага тоже теперь была наша.

– Потом пирамидки со звездой поставим, как положено! – проговорил сержант. – Не зря парни головы сложили, та сторона оврага теперь наша!

Пашку, хоть он и был всего сержантом, оставили временно командовать обновленным взводом. Временное, как водится на войне, легко могло стать постоянным. Обещали подкинуть еще пару станковых пулемётов да ящики с патронами. Немецкий блиндаж расчистили от трупов, и там Пашка устроил себе настоящий штаб. Ходил довольный, сиял, как начищенный самовар.

– Ну, Лёха, ну спасибо тебе, – тряс он мою руку. – А то совсем мы засиделись на той стороне, взвод мой таял да усыхал день ото дня. А ты пришёл – и сдвинулось дело с мёртвой точки. Как фамилия‑то твоя, снайпер? На всю жизнь запомню, а после победы сведу тебя в пивнушку, как будешь у нас в Москве. Там такое пиво – с лещиками, для души!

– Сотников, – ответил я. – А кличут меня по‑разному. Наши – Скрипачом. Немцы – Призраком Сталинграда.

– Запомню, – закивал Пашка, не выпуская моей руки. А потом вдруг накрыл свое запястье ладонью. – Слышь, Скрипач. Давай махнёмся. Не глядя. На память.

Был такой фронтовой обычай – меняться часами на память, и вправду не глядя, чтоб не торговаться и выгоды не считать. Он не видел, какие у меня под рукавом часы, а я – какие у него.

– А давай, – тут же согласился я.

Часы у меня были кировские довоенные, грубые да массивные. Ванька, бывало, посмеивался: такими и сахар колоть впору, а ежели фриц неожиданно навалится – можно вместо кастета по зубам приложить. Зато надёжные, как и всё советское: время показывали точно, и, коли не забывал подзаводить, не останавливались никогда. Одна беда – тикали громко. На вылазках, в ночной тишине, мне всё мерещилось, что враг за версту слышит этот стук двигающейся по кругу стрелки. Вот и настала пора с ними расстаться.

Пашка стянул со своего запястья часы. Оказались трофейные, немецкие – аккуратные такие, на металлическом браслете с платиновым блеском. А на циферблате и стрелках – зеленоватые светящиеся точки, метки со светомассой, что тлели в темноте.

– Держи, носи, – протянул Пашка. – С немецкого гауптмана самолично снял. Послужат тебе верой и правдой.

Я повертел часы в руках. С такими метками бдить ночью одно удовольствие – можно время глянуть, не чиркая ни спичкой, ни зажигалкой, не выдавая себя огоньком. Только под рукавом держать придётся, чтоб свечение не выдало или накладку вроде широкой манжеты сшить. На крышке корпуса были выцарапаны чужие инициалы да дата – «Gott mit uns – 1941». Что означало: «С нами Бог».

Пашка, заметив мой взгляд, хмыкнул:

– А у них, у гадов, и на пряжках ремней так же написано: «С нами Бог», так вот эту тарабарщину мне перевели. Сам видал. С Богом, вишь, идут, а сами баб да детишек стреляют, сволочи.

– Был, стало быть, с ними, – усмехнулся я, надевая часы. – Поглядим, с кем он теперь.

Я отдал Пашке свои часы. Тот покрутил, поднёс к уху.

– О, а эти сразу видать – нашенские, – ухмыльнулся он. – Такими я и гвозди заколачивать смогу, как нормальную позицию займём да блиндаж ладить станем.

Бойцы, услышав нас, рассмеялись.

Вот в такие минуты, в короткое затишье меж боями, и отдыхала душа. Можно было присесть, перекинуться шуткой‑другой, поблагодарить друг друга, потолковать о своём. Цена этим минутам была особая – потому что назавтра, а то и через час, кого‑то из нас уже могло не стать. По той шутке или любимой поговорке может, и будешь после вспоминать человека ещё много лет.

Разговорились. Молоденький боец, Гриша, достал из кармана истёртый на сгибах листок – переписанные от руки стихи. Стал читать. Я узнал их с первой строки, это было легендарное произведение Симонова «Жди меня, и я вернусь». И читал, и фильм видел, «там» еще.

В той, прежней моей жизни эти слова давно стали памятником войне. А здесь их передавали из уст в уста, если не повезло услышать по радио или прочесть в газете, носили на листке, сложенном вчетверо и спрятанном у самого сердца.

– Невесте берегу, – смущённо сказал Гриша, пряча листок. – Свидимся – отдам. Ведь… словно про неё и писано. Она у меня…

– Свидитесь, – сказал я твёрдо. – Непременно свидитесь.

Помолчали. Где‑то за оврагом ухала артиллерия, в небе натужно гудели самолёты. А здесь, в отбитом у врага блиндаже, стало на минуту тихо.

Я обвёл этих молодых парней взглядом. Голодные, серые от недосыпа, с потрескавшимися губами, с землёй и чужой кровью под ногтями, они смотрели друг на друга и туда, за горизонт, с решимостью и твёрдостью. И каждый здесь готов был сложить голову за товарища, за Родину, за Сталинград. Вот почему немцу здесь не пройти. Боеприпасов и провианта у нас меньше, чем у немцев, а вот люди… эти ребята уже всё для себя решили: за ними Волга, за Волгой дом, и отступать больше некуда.

Новый командир гарнизона дома Потапова, старший лейтенант Прохоров, взялся за дело рьяно. Первым делом построил весь личный состав – кроме караульных – в основном зале. Заложив руки за спину на генеральский манер, прошёлся вдоль строя, оглядел всех придирчиво.

– Что за вид? Почему выглядите как портовые грузчики? Привести форму в порядок, сапоги почистить.

– Так я ж, товарищ командир, – пробормотал Ванька, – каждый божий день чистил, трофейной немецкой ваксой, по три раза на дню. Но все без толку… Раз прошелся по битой штукатурке и все, начинай сначала.

– Красноармеец должен иметь опрятный вид. Для вас что, устав не писан? И представляйтесь, когда к командиру обращаетесь. Я вас ещё не запомнил.

– Морячок, – брякнул Ванька и тут же поправился: – Красноармеец Семибородов.

– Морячок, Леший, и как там снайпера своего называете? Скрипач? – Прохоров обвёл строй взглядом. – Вы что, банда? Что за воровской жаргон? Я в подразделении Красной армии нахожусь или в лагерном бараке? Клички да прозвища. В общем так… обращаться ко мне и между собой только как положено, по званию да фамилии. Ясно?

Бойцы потупились. С Потаповым всё было слажено, по‑человечески, а этот с порога не вписывался – будто шестерёнка не от той машины затесалась. Теперь весь механизм трещать и скрипеть начал. Непонятно, что раньше будет – механизм заклинит или у шестеренки зубья отлетят?..

Прохоров заметил на ящике у стены стопку немецких листовок. Поднял одну, повертел. На листовке намалёвана была карта: на бескрайних просторах будущей германской империи – крохотный городок на Волге, Сталинград, а в него воткнуто остриё громадного кинжала со свастикой на рукояти. Дескать, падение города неминуемо, и нечего тягаться с этакой силищей.

– Это что ещё за дрянь? – нахмурился Прохоров. – Почему на боевой позиции хранится?

– Так это, товарищ командир, на подтирку, – смущённо крякнул в кулак Коровин. – Газет‑то не хватает. «Красную звезду», что доставляют, до дыр зачитываем – статейки, стихи вырезаем, перечитываем. А этой вот макулатурой, прощения просим, нужду справляем. Её‑то и не жалко. Используем по прямому назначению, так сказать.