Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 71

– Можно стрельнуть, – шепнул я. – Да только в темноте не факт, что попадёшь. А переполошим всех – и дело сорвём. Мелочь всё это, не годится. Нам бы по‑крупному…

– Зверя на водопое караулят, – многозначительно проговорил Саян. – Воду искать надо.

– И что, на водопое его стрелять будем? Темень, хоть глаз выколи.

– Когда немец за водой пойдёт – там и поглядим, – сказал хакас.

– Слушай, Саян, а ты голова, – я понял его замысел.

Мы прошли ещё, ступая тихо, чтоб не шуршать кустами. На дне оврага отыскали ручей, сочащуюся из глины воду – она собиралась в тёмную лужу между корней. Днём это место наверняка простреливалось, но ночью тут стояла сплошная чернота. Залегли, стали ждать.

Не прошло и четверти часа, как послышались шаги да бряканье котелков. На склон оврага, поросшего ивняком, выбрался тёмный силуэт. Поскальзываясь, он всё‑таки почти привычно спустился к ручью и стал набирать воду.

– Сидим, ждём, – прошептал я.

– Ага, – кивнул напарник.

Немец набрал воды – у него были фляги да несколько котелков, связанных ремешком, – и зашлёпал обратно, вверх по склону, в заросли. Мы же тихонько двинулись следом, держась на расстоянии. У густого куста немец вдруг нырнул в него и куда‑то исчез. Как сквозь землю провалился.

– Что за чёрт, – нахмурился я. – Куда он делся?

– Там нора звериная, – авторитетно шепнул охотник.

И тут до меня дошло. Вон оно что. Немцы выкопали в стене оврага землянку, замаскировали вход кустами – там и ночуют, и греются. Хитро устроились.

– Молодец, Саян. Выследил‑таки.

В такой темени, без провожатого от «водопоя», вход в землянку нипочём было бы не разглядеть.

– Пускай‑ка зверь уснёт, – сказал Саян. – Подождём.

Я с ним согласился. Спешить было некуда – лучше дать немцам угомониться, заснуть покрепче.

Прошёл час, другой. Поодаль, у пулемётного гнезда, копошился пулемётчик. С другой стороны время от времени вспыхивал огонёк – караульный курил, не таясь, злостно нарушая устав караульной службы. Чувствуют, значит, себя в безопасности, сволочи. В глубокой ночи. Ну ничего.

– План такой, Саян, – зашептал я. – Ляжешь здесь. Только сдвинься чуток вправо, чтоб простреливать вход в блиндаж, он за кустами. Я погоню их на тебя, а ты встречай.

– Темно. Метко не выстрелишь, – покачал головой охотник. – Трудно попасть.

– Я подсвечу уж как‑нибудь. Правда, не знаю как, ну… по крайней мере постараюсь, – показал я ему гранату.

– Дашь свет – попаду, – кивнул Саян.

– Вот и договорились. Только раньше времени не пали. Мне сперва оттуда ноги унести надо.

– Хорошо, – кивнул хакас, всё поняв без лишних расспросов.

Нравился мне такой напарник: будто успевал уразуметь не только слова мои, а сами мысли. Я оставил ему «Светку» на сохранение. Саян остался при своей винтовке – моей самозарядке он не доверял, чужое оружие на охоте, считай, лишняя беда. А я, с пистолетом за поясом да двумя гранатами в карманах, пополз к блиндажу. С длинной винтовкой у входа в землянку всё одно крутиться несподручно.

Полз медленно, вжимаясь в землю, стараясь не шуршать, чтоб не углядели из пулемётного гнезда или караульный не услышал. Вот я уже близко. Вот раздвигаю кусты – и вижу вход в землянку, завешенный брезентом.

И тут сзади, чуть сбоку, послышались тихие шаги. Чёрт. Видать, караульный пошёл сменщика будить, который проспал, или приспичило ему куда‑то. Я вжался в землю, замер. Сейчас всё дело испортит!..

Часовой вдруг остановился – будто что‑то почуял. Я и дышать перестал. Под ним хрустнула ветка, он повёл стволом, вгляделся в темень. Долгий, нехороший миг. Потом сделал ещё шаг – и от куста бесшумно отделилась тень. Короткий всхлип, будто клинок входит в плоть, – и тело мягко осело наземь.

Саян. Понял, что часовой мне помешает, – снял без шума ножом. Я переждал малость, дал хакасу уйти обратно на позицию. Скосил глаза – еле разглядел, как силуэт его растаял во тьме, уходя на возвышенность, откуда простреливался вход.

Пора.

Я осторожно протиснулся сквозь кусты – и вот он, вход, завешенный брезентом. Осторожно отодвинул край полога, заглянул. Землянка оказалась большая, с бревенчатой перегородкой, с ящиками. Немцы спали вповалку прямо на полу, кому‑то повезло с нарами, сбитыми из обломков досок. Один «истинный ариец» ворочался и чесался от одолевших вшей, что‑то бормоча сквозь сон. А у дальней стены кто‑то кашлял хрипло и надсадно, будто лёгкие наружу выворачивал. Добить бы тебя, чтоб не мучился… потерпи, за мной не заржавеет.

Тускло горела керосиновая лампа на ящике у входа. Я был в самом логове врага. Немец мог проснуться в любой миг. Сердце так и колотило в рёбра.

Рядом с лампой, у ящика, стояла помятая жестянка, скорее всего, с керосином, с заткнутым тряпкой горлышком. Видно, с неё лампу и доливали. Вот это мне и было нужно.

Я осторожно взял жестянку. Пальцы тут же стали скользкими, перехватив на себя тонкую пленку горючки, и тугая тряпичная затычка поддалась не сразу, зашуршала, заскрипела. Я замер, косясь на спящих. Один немец заворочался на нарах, пробормотал что‑то, потом снова затих.

Я плеснул керосином на брезентовый полог у входа, на сухую мешковину, на дощатый порожек. Потихоньку, чтоб не хлюпнуло громко.

Керосин – не бензин, сам факелом не рванёт. Я снял с лампы горячий плафон, поднял фитиль повыше. Пламя дрогнуло, вытянулось коптящим жёлтым язычком. Я поднёс к нему край пропитанной мешковины. Секунду ничего не происходило. Потом ткань нехотя задымила, огонёк пополз по мокрому пятну, набрал силу и пошёл вверх по пологу.

Кто‑то из немцев закашлялся во сне. Другой резко сел, ещё не понимая, что стряслось.

Пора!..

Теперь, когда руки были свободны, я выскочил из землянки, разогнул усики у гранат, выдернул чеку у первой лимонки, крепко прижимая рычаг пальцами, и швырнул гранату внутрь. Тут же выхватил вторую, рванул кольцо и послал её следом.

Сдвоенный грохот ударил из землянки. Изнутри полыхнуло, повалил дым, брезент на входе сорвало взрывной волной, он расстелился перед входом и занялся жарким огнем прямо на земле. А следом – крики, многоголосый вой, стоны.

Я метнулся прочь, за складку склона, скатился в промоину, прижался к мокрой земле. Над спиной свистнули пули, посекло кусты, в мою сторону застрочил автомат из траншей. Вот теперь – скорее в темень, на дно оврага, держась склона.

Я пробирался очень быстро, но при этом не поднимал головы, скрючился чуть ли не до самой земли.

Сзади стрекотал пулемёт, срезая ветки. Захлопали выстрелы, послышалось злое «Хальт! Хальт! Шиссен!..» С немецкой стороны взвилась осветительная ракета, повисла, заливая овраг мертвенным белым светом. Часового на моём пути не было – Саян его снял, – но при свете ракеты меня вполне могли достать «случайные зрители». Я нырнул в заросли и вжался в кусты. Отсюда мне было видно, как из дыма бруствера вывалился немец. Там, у горящего блиндажа, вовсю шла работа. Брезент полыхал, и в его свете немцы, что выбрались из дымной норы, метались четкими чёрными тенями. А с возвышенности, из кустов, бил по ним Саян.

Хлопок – и один из спасшихся упал. Второй – и горящий немец, что орал благим матом, заткнулся навсегда. Пауза. Из траншей подоспели караульные, но в суматохе они палили в темноту, наугад, туда, где никого уже не было, а настоящий стрелок лежал выше, в чёрных кустах, и тут же снял очередного фрица, положил, как фигурку‑мишень в тире.

Вот и всё. После пяти выстрелов надо заряжать полной обоймой.

– Будет, Саян, будет… уходи, – едва выдохнул я в темноту.

Хакас будто меня услышал, его винтовка затихла, а через пару минут мы встретились с ним на той стороне оврага в условленном месте.

Со стороны блиндажа слышались крики и выстрелы.

– Добрая охота, – в темноте лишь тускло блеснули зубы Саяна в довольной улыбке.

Глава 3