Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 70

– От убитых осталось, сейчас сыщем, – кивнул Пашка и повернулся к своим: – Кривцов! Принеси тот винтарь, что только на утиль годится!

Один из бойцов мигом принес мосинку с раскуроченной ложей и перекошенным затвором. Протянул мне.

– Вот её, Саян, выставишь рядом с куклой, чтоб издали за снайперку сошла, торчала напоказ. Обмотай еще немного ствол тряпицей, будто в маскировку, и жди рядом с куклой. Как фуражка покажется – бей по ней из своей. А после сразу отползай, да свою винтовку уноси с собой. Битую оставь у куклы – пусть немец думает, что засек стрелка.

– Хорошо удумал, Лёша, – закивал Саян. – А ты сам что, его караулить будешь?

– А я залягу вон в тех кустах, с другого боку. После твоего выстрела немец перенесёт прицел на твою позицию – тут он мне и откроется.

Так и сделали. Я занял свою позицию, Саян свою, оставалось лишь ждать.

В нашу сторону ударили автоматные очереди. На таком расстоянии толку с них мало – больше веток посекли да шелухи за ворот накрошили. Однако не просто так стреляли: среди трескотни автоматов я различил винтовочный хлопок. Снайпер. Маскирует свой выстрел под автоматную пальбу. Грамотный, сволочь.

Но это не баварский Охотник – в этом я был отчего‑то уверен. И район не тот, и старый трюк с фуражкой больно прост для него, хитровымудренного.

В ответ ударил наш «дегтярь».

– Тише, ребята, не высовывайтесь, – шепнул я в ту сторону, хотя понимал, что никто не слышит.

А пулемётчик будто услышал – смолк, укрылся в гнезде. А я продолжал наблюдать.

И вот снова осторожно показалась фуражка – на палке ли, на стволе, отсюда не разберёшь. Видимо, провоцирует нашего пулеметчика.

– Ну, теперь твоя очередь, Саян.

Бах!

В стороне и вправду тут же грохнул выстрел – там, где и залёг хакас. Простреленная фуражка слетела. И тут же, почти мгновенно, грянул ответный выстрел с немецкой стороны. Так быстро, что я едва успел засечь. Твою маму… хорошо, если Саян успел отползти.

Зато снайпер себя выдал. Я уловил еле приметную вспышку на дульном срезе – днём её почти не видать, но мой натренированный глаз разглядел. Немец засел в бурьяне, на той стороне оврага, поодаль от фуражки‑обманки. Ею, выходит, водил помощник.

Я прижался щекой к прикладу. Замаскировался немец на совесть – ни ствола торчащего, ни шевеления. После выстрела он вряд ли позицию сменил: уверен ведь был, что снял нашего стрелка.

Вот в этой самонадеянности и крылась его погибель.

Прицел я выставил заранее по дальности. Теперь же навёл туда, где блеснула вспышка, и плавно дожал спуск.

Бах!

В кустах что‑то дёрнулось. Не убил. Видать, пуля лишь зацепила, бурьян да густая трава могли сбить выстрел. Немец дёрнулся, пополз – и этим себя выдал. Я нажал снова. Выстрел! «Светка» тут же дослала патрон, не надо дергать затвором вручную, – за то я её и ценил.

Бах! – мой третий выстрел, наконец, остановил движение. Всякое шевеление в кустах разом прекратилось.

Я быстро отполз в сторону, снова глянул в трубу. Туда, куда стрелял. Теперь я его разглядел. Немец в камуфляжной накидке уткнулся лицом в траву и не шевелился. Ага. Но праздновать рано. Может, он только ранен и притворился дохлым тушканом?..

Я опять взялся за винтовку, поймал его в прицел и на всякий случай добавил ещё. Видел, как пуля пробила ему загривок – не шелохнулся. Готов, значит.

Тогда сам я отполз спешно вниз – на случай, если снайперов двое. Но всё было тихо.

Я сполз в траншею и, пригибаясь, подбежал к блиндажу. Сержант уже припал к стереотрубе на треноге – досталась она им, как сказал потом Пашка, от недавно убитого артиллерийского наблюдателя.

– А и вправду ж снял ты его, Лёха! – обрадовался Пашка. – Вон он лежит, вижу. Только зачем ещё раз‑то по нему пальнул? В дохлятину. Боеприпас тратить…

– Для профилактики, – улыбнулся я. – А Саян где? Не приходил?

Тот ничего не это не ответил. Сердце ёкнуло.

– Саян! – тихо позвал я. – Жив ты? Цел?

Кусты зашуршали, и к нам выполз хакас, в секунду ловко спустился в траншею.

– А чего мне не быть живым? – широко улыбнулся он, и от этого глаза стали щелками. – Это охота. На охоте только плохой охотник гибнет. Хороший слушает землю.

Мы рассмеялись. Отлегло от сердца, жив чертяка.

– Спасибо тебе, Лёха, – сержант крепко пожал мне руку. – От всего нашего взвода горячее комсомольское.

– Взвода? – удивился я. – А где ж командир?

– Эх… – Пашка вздохнул. – Снайпер ведь в первую очередь старших бьёт. Погиб наш командир, третьего дня ещё. Вот и держимся, как умеем, с усеченным остатком взвода.

– Слушай, Павел. А что у немцев на той стороне оврага? – спросил я. – Силы какие, укрепления?

– А бес их разберёт, – пожал плечами Пашка. – С таким количеством бойцов в атаку я не полезу. Да и приказа покидать позицию не было.

– Ясно. А гранаты есть?

– Маленько найдётся. А на что тебе?

– Одолжи пару штук. Ночью к ним сползаю, погляжу, что да как. Может, подарочков оставлю…

Он даже чуть присвистнул.

– Да ради такого хоть все забирай, лишь бы толк вышел.

Уже под вечер мы спустились в блиндаж, выкопанный в склоне оврага. Бойцы напоили нас водой. Пил я долго, все никак не мог оторваться от котелка.

– Не обессудь, братец… Из угощений, Лёха, у нас одна вода, – развёл руками Пашка. – Сами вторые сутки не евши. Обещали паёк подбросить, да вот уж которую ночь нету.

Я молча достал из вещмешка три банки тушёнки «второго фронта».

– Налетай, ребята.

– Ого! – присвистнул Пашка. – Кучеряво живут снайперы! Консервы мериканские.

– Да это у нас разовая выдача вышла. Подарочек от командования за то, что дом отстояли.

– Какой это дом?

Я махнул в сторону, откуда мы пришли.

– Да во‑он там, двухэтажный. Как крепость стоит.

– А‑а, слыхал! – оживился Пашка. – Так вы с дома Потапова, что ли? Ну, дела. Спасибо за угощение, братцы.

Фамилия нашего командира, то, что она была им вот так известна, и согрела, и уколола – жив Михаил Андреич, но когда‑то ещё вернётся, да и к нам ли. Разогрели банки на окопных свечах. Ели ребята теплую тушенку, тщательно выскребая ложкой и подбирая янтарный жир со стенок банки. Изголодались бойцы.

– Эх, мясцо, – жмурился молоденький боец с перевязанной рукой. – Я уж и вкус позабыл. Все каша да каша, на воде, без соли, а что уж до масла.

Разговорились. Война войной, а живая беседа в землянке грела не хуже тушёнки. Толковали о том, о сём, и хоть лица у всех были усталые да серые от окопной пыли, а духом ребята не падали.

– Слыхали, у заводов с каждым днём всё жарче, – рассказывал Пашка, обсасывая ложку. – Прямо в цехах бьются, у станков, за каждый пролёт. Тракторный, «Баррикады», «Красный Октябрь» – туда немец прёт, там самое пекло.

– А наши что ж, держатся? – спросил молоденький Гриша.

– Держатся, а то как же. На днях, сказывали, через Волгу гвардейцев переправили, тридцать седьмую. Бывшие десантники, теперь стрелковая дивизия. Народ отчаянный, с барж – и сразу в бой, к Мокрой Мечетке. Уж они фрицу дадут прикурить.

– Это хорошо, что гвардия пришла, – кивнул я. – Не отдадим город.

– Не отдадим, – твёрдо сказал Пашка. – Костьми ляжем, а не отдадим. Куда нам отступать – за Волгой для нас земли нет.

– Хорошие слова, – кивнул я.

– Это политрук так сказал, а ему еще кто‑то… да все теперь так говорят.

Взяв с собой две лимонки, мы с Саяном, едва на овраг опустилась глухая ночь, двинулись вдоль склона в сторону немецких позиций. Пробирались осторожно, прячась за зарослями.

– Где‑то тут у них должна быть ночлежка… блиндаж, – прошептал я.

Мы залегли, стали наблюдать. Разглядели пулемётное гнездо. Забрались чуть выше, на возвышенность под тень кривого расщепленного тополя – отсюда видна была часть траншей. Дальше, в темноте, маячил часовой.