Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 6

Он скользнул взглядом по тельняшке краснофлотца, и вышло почти осуждающе.

— Жалко мне с морской формой расставаться, — грустно проговорил Ванька.

— Отставить «жалко». У нас дисциплина и порядок. И та армия побеждает, в которой есть полная организованность.

Видно было, что бригадный комиссар не просто в уши лил — сам верил в каждое слово, сам проникся. Иногда он цеплялся за портупею и дёргал её в порыве речи, иногда размахивал рукой. Возможно, ему и самому хотелось в бой, но он прекрасно знал, где принесёт больше всего пользы.

Ванька, встав обратно в строй, процедил вполголоса:

— Вот беда бедовая. Неужели придётся мои клёши на обмотки поменять? Эх, раньше все девки мои были, а тут…

— Так где ж ты на войне девок-то увидел? — хихикнул кто-то шёпотом.

— Э, во недоумок. Вон же, в полковом медпункте, — подмигнул Ванька.

После построения началась тренировка. На полигоне были вырыты глубокие траншеи с ходами сообщения, нишами и тупиками. Стенки траншей подпёрты досками, но только кое-где. Настоящий окоп выглядит совсем не как в кино — это грязная, тесная канава, в которой пахнет сырой землей.

Наш инструктор, бывалый старшина с пшеничными усами, лихо, по-гусарски подкрученными вверх, в выцветшей гимнастёрке и пока еще начищенных сапогах, вышел перед строем, держа в руке малую пехотную лопату. Держал он её привычно, как шеф-повар разделочный нож.

— МПЛ-50, — объявил он ровно, почти даже скучающе, будто в контраст комиссару, и покрутил лопатку в пальцах. — Малая пехотная лопата. Считай, не изменилась с царских времён, и неспроста. Служит оная не только для окапывания, но и как оружие в рукопашном бою. В рукопашной ведь что, там махать не надо. Махнул широко — сам открылся. Бить, ребята, нужно коротко. В шею, в кисть, в лицо. По каске не долбить — дураков нет.

Потом он вдруг метнул ее, и лопатка воткнулась в деревянный щит в десяти шагах и загудела, подрагивая.

— Это вам и мамка, и подружка в бою, — старшина подмигнул строю. — Можно подковырнуть что-нибудь как рычагом, можно при переправе как весло короткое использовать, можно жердину срубить как топором, а то можно, — тут он повернул руку, освободившейся ладонью изображая лопату, — на ней что-нибудь разогреть как на сковороде. Ну и как линейка годится — длина-то пятьдесят сантиметров аккурат, ширина клинка пятнадцать.

Он помолчал и добавил совсем другим голосом, без тени улыбки:

— И противника это оружие деморализует пуще пулемёта. Когда взвод оголтелых бойцов с остервенелыми рожами выскакивает из траншеи и рубит вражину в капусту вот такими приспособами — те, кто это видит, сами в плен сдаются. Проверено уже.

Никто из бойцов за следующие полчаса так и не смог повторить его бросок. Лопатки летели криво, ударялись плашмя или вообще просвистывали куда-то мимо щита. Один умудрился запустить лопатку себе за спину на замахе, так что строй грохнул хохотом.

Обученный боец с МПЛ-50 окапывается лёжа, не поднимая головы, за восемь-двенадцать минут. Необученный тратит до получаса. Существовали даже нормативы, сколько кубометров грунта боец должен отрыть малой пехотной лопатой за час.

Мелочи, буквоедство, формализм? На войне эта разница будет стоить жизни.

Потому после наставлений мы очень быстро перешли к практике. Задача: бой в траншее против автоматчика. Автоматчика изображал боец из соседней роты с холостыми патронами — крепкий рыжий парень в замасленной гимнастёрке, и стрелял он от души, оглушая в тесноте траншеи. Признаться, я удивился, что Красной армии хватало снабжения ещё и на холостые, когда моя гимнастёрка была пошита из такой дрянной ткани, да и манжеты сделали без пуговиц и разрезов, экономя на каждой мелочи. Впрочем, скорее всего, патроны были из довоенных запасов.

Старшина учил: не бояться выстрелов, нападать первым, бить лопаткой, целить в шею и в кисти рук. Каждого пропустили через траншею. Кто-то выскакивал из-за поворота, рыжий автоматчик палил холостыми, и нужно было добраться до него и обозначить удар лопаткой, стальная часть которой была для безопасности обмотана мешковиной. Большинство бойцов при первых же выстрелах приседали и зажмуривались. Инстинкт у ребят ещё не выбит.

После траншей разбились по парам, на рукопашную. Некоторые, намахавшись лопатой, восприняли учебный бой всерьёз — дошло до синяков и тумаков, одному в горячке выбили зуб, и он долго плевался кровью и матами.

— А можно я с этим малахольным? — вызвался мне в пару Ванька.

— Что ж ты, лихой моряк, квёлого какого парнишку себе выбрал? — сделал ему замечание старшина. — Ты бы ещё с бабой подрался.

— Да какой он квёлый! — хохотнул Семибородов. — Вы не смотрите, что кожа белая, как у барышни. Знаете, как он метко стреляет? Вот хочу проверить, так ли он в рукопашной крепок.

— Ну, проверь.

Нас поставили друг против друга. Вихрастый, похоже, вообще не расценивал меня как серьёзного противника, стоял расслабленно, переминался с ноги на ногу, ухмылялся. Ударил первым, но вразвалочку, будто играючи. Я пропустил его кулак мимо уха, сделал захват за запястье, наступил на широченную брючину клёша — и просто толкнул. Ванька запутался в собственных штанах, взмахнул руками и, охнув, сел на задницу, поднимая пыль.

Вокруг загоготали. Позорнее приёма придумать было трудно — я не ударил, а просто оттоптал ему штанину и помог упасть. Ванька побагровел до ушей.

— Ах ты! — вскочил он. — Ну, держись!

И ринулся на меня вновь, уже всерьёз. Да, мой предшественник был молод и худоват. Одно слово музыкант, не грузчик и не тракторист. Но в его теле теперь сидело сознание бойца с пятнадцатилетним стажем. Да и тело-то оказалось жилистым. Мяса, допустим, Сотников пока не нарастил, но рефлексы уже работали, руки знали, что делать, ноги сами находили опору. Я встретил Ваньку коротким уходом вбок, поймал его, развернул всем корпусом и перекинул через бедро. Моряк снова шлёпнулся на утоптанную землю спиной и ошалело уставился в синее небо.

— Да как так-то? Какого ляда? Да что происходит, братцы?

— Слышь, Ванька, — хихикали бойцы. — Может, тебе реально санитарку на бой позвать? Ты только лежать и умеешь. С бабами то оно у тебя лучше выйдет. Кхе-кхе!

Никто пока особо моим навыкам не удивился — все решили, что это морячок сам путается в своих клёшах и спотыкается. Некоторые даже предположили, что Семибородов где-то надыбал шкалик спирта и успел нализаться, потому, мол, его ноги и не держат. Повезло музыканту с неуклюжим противником.

После рукопашки занялись гранатами. Учились отбрасывать немецкие «колотушки» — гранаты М24 на длинных деревянных рукоятках. Выглядели они нелепо — деревянная палка с жестяной банкой на конце, — но такая конструкция позволяла метать их за полста метров даже неподготовленному человеку, значительно дальше, чем наши РГД-33 или Ф-1.

— Граната эта небыстрая. Запал горит семь секунд, в отличии от нашей, — объяснял старшина, покручивая учебную «колотушку» в руке. — У вас есть ещё целая секунда, чтобы отшвырнуть её назад. Если фриц кинул под ноги, так не зевай, хватай и кидай обратно. Только быстро.

Он тут же бросил учебную гранату нам под ноги. Она стукнулась о землю, подпрыгнула и покатилась к сапогам крайнего бойца. Тот дёрнулся назад.

— Вот так и помирают, — язвительно сказал старшина. — Говорю ж, или падай, или откидывай.

Насколько я помнил, взрыв происходил через четыре-пять секунд после выдёргивания вытяжного шнура, но тут важно было даже не знание, а правильный рефлекс. Через час тренировок все лихо отшвыривали от себя учебные «колотушки». Кто-то даже наловчился перехватывать их на лету и кидать обратно — правда, учебные, без взрывчатки, это одно, а боевые, когда в голове стучит «ща рванёт!», — совсем другое.

— Наши гранаты лучше, — кривился старшина. — У колотушек-то внутри дрянь. Чуть влага попадёт — и кирдык, слёживается взрывчатое вещество. Поэтому, бывает, их гранаты и вовсе не срабатывают. Но на то лучше не надеяться.