Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 67

Он запнулся, подбирая, что бы ещё сказать поумнее, и чтобы было понятно, кто тут главный.

– И о расходе патронов за последний бой, – негромко подсказал я. – Чтоб знать, на сколько ещё хватит.

Прохоров недовольно зыркнул на меня – мол, без тебя разберусь, – но повторил:

– Все сведения мне на стол… То есть на… Ну, в общем, вы поняли.

И снова посмотрел на меня, и я взгляд выдержал. Он как ни хорохорился первым отвёл глаза.

– Показывайте, где моя комната, – распорядился Прохоров.

– Комната у графьёв, а у нас угол, – тихо хмыкнул Леший.

Бойцы прыснули в кулаки. Прохоров слов не расслышал, но понял, что над ним подшучивают.

– Что за балаган⁈ – рявкнул он. – Вы у меня строевой займётесь! Маршировать у меня будете!

– Товарищ командир, – взмолился Коровин. – Да где ж тут маршировать? Мы ж на передовой.

– На передовой они, – проворчал Прохоров, подходя к окну. – Устроились, как мыши в норе, в крепости этой каменной. Носа не кажете, а люди в окопах сырых под пулями гибнут…

Тишина повисла тяжёлая. Пока ребята чего‑нибудь не наговорили, я напустил в голос вежливости и произнёс:

– Я бы на вашем месте, товарищ командир, к окну так близко не подходил, – сказал я. – Снайпер немецкий наш дом пасёт. Враз снимет.

Прохоров дёрнулся и отскочил от окна так резво, что чуть не споткнулся. Бойцы снова захихикали, хоть и сдавленно, а слышно в вечерней тишине.

– Молчать! – побагровел он.

Кто‑то давился смехом в кулак, кто‑то хрюкнул, не сдержавшись. Нет, не заладилось у нового командира с личным составом, с первой же минуты не пошло.

Оно и понятно. Наши ребята смерти в глаза её черные, пустые смотрели не раз, она у них постоянно за спиной стоит, какой‑то миг и ты уже за кромкой, пороху нанюхались на сто жизней вперед, а этот явился сюда чистенький, отглаженный, с командирской скрипучей портупеей – и ну порядки наводить. Не ведал он ещё, как пахнет настоящий бой, когда на тебя прёт серая лавина, зубы крошатся от напряжения и привкус крови на губах, а патронов – на пять минут боя, а потом все в рукопашную и рвать их руками, зубами, в общем всем чем придётся!

«Ну ничего, – подумал я. – Обтешется. Либо мы его обтешем, либо немец живо науку преподаст. В общем жизнь обломает и научит! А не научится, то долго не проживет».

Только вот беда: бумажки строчить, сидя в штабе далеко от передовой, этот хлыщ умел отменно, я уже знал. И военной наукой надо владеть, а то зазря положит людей. А этот ведь дурак дураком! И зла на меня держит, во все стороны брызги летят, через край. С таким надо поаккуратнее, не лезть на рожон попусту. Чую, одно неверное слово – и накатает он на меня какой‑нибудь рапорт, что и заслуги не помогут. Поди докажи особистам, что это он – с гнильцой, а не я – предатель…

Я смотрел на этого надутого штабного индюка в габардиновой гимнастерке, и на душе было смутно, неспокойно. Не было печали, купила баба порося. Теперь мой враг не только там, за немецким оптическим прицелом. Теперь он и здесь, под одной со мной крышей. И который из двух опаснее – это как ещё поглядеть. Ловко поданная бумажка бывает хуже выстрела в спину.

Через пять минут вернулся Коровин, ругавшийся, как сапожник, и кипевший, как чайник!

– Старшина, ты чего? – с недоумением посмотрел на него Ванька, – Ни одного слова нормального, одни местоимения, да выражения нецензурные. Ты же лицо Красной армии! Как не стыдно!

Коровин махнул рукой и зашелся пуще прежнего:

– Я ему…! А он…!

Он стоял махал руками и не находил слов.

Я подошел, поймал его руки и спросил:

– Старшина успокойся и объясни, что случилось?

– Я ему говорю, товарищ старший лейтенант, совет вам добрый дам. Вы свою фуражечку на пилотку замените, вместо шинели ватничек наденьте, и на гимнастерке петлицы на защитные замените. И удобнее, и целее будете! А он на меня смотрит как боец на вошь и отвечает, вы старшина лучше хозяйством своим займитесь, а что мне делать и как, я и без советчиков разберусь. А потом так цедит через губу, и вот, что: «Старшина, принесите мне чаю горячего с бутербродом!»

Коровин снова стал подпрыгивать на месте.

– Я ему что денщик в царской армии? Тоже мне его благородие господин поручик!

Ванька удивлено присвистнул:

– Чего чаю горячего? Кто его видел тот чай? И какой на хрен бутерброд, тут корки ржаной рад будешь!

Он подумал и сказал:

– Старшина, давай я ему кипятку отнесу, я тут в углу мышиный помет видел, добавлю для вкуса, он ядрёный, он проймет! Я бы еще и плюнул для полноты вкуса, но не удобно командиру Красной армии в кружку гадить. Вот был бы Рудик! – и он мечтательно зажмурился.

Коровин только огорченно махнул рукой и пошел наводить порядок в своем хозяйстве.

Ночью я собрался на вылазку. Саян заявил о желании идти со мной ещё загодя, и не на одних словах, был уже наготове – сидел, покуривал трубку, поглаживал свою винтовку.

– Сегодня ночь добрая, однако, – сказал он, щурясь. – Духи шепнули: охота будет ладная.

– Охотиться днём будем, Саян, – ответил я. – Ночью мы ничего не углядим, только выберем позицию.

– Понимаю, – кивнул хакас. – Самая добрая охота на рассвете, когда день навстречу ночи идет. Поутру зверь сонный, неосторожный. Тогда и брать его надо.

Не знаю, насколько верны его охотничьи приметы, – сам я зверя сроду не промышлял. А может, он и не про сибирского зверя буквально, а про местного зверя, про фашиста? Ну что ж, на месте и проверим, насколько верна мудрость народная.

– Сотников! Куда это ты собрался?

Новый командир, бывший комсорг Прохоров, вырос на пути.

– На вылазку, товарищ командир. Снайперская работа.

– Я приказа никакого не отдавал. Никаких вылазок. Будешь стоять в карауле.

– Выполняю распоряжение командования, – нарочито официально доложил я. – Был приказ командарма, генерала Чуйкова: снайперам действовать самостоятельно, выходить на свободную охоту. Да и командир полка велел вести снайперский счёт убитых да сразу докладывать ему. Можете, конечно, и в караул меня поставить, – а потом, посмотрев секунду в сторону окна, в ночную черноту, добавил: – Только что мы потом в штаб доложим? Что снайпер всю ночь у бойницы простоял часовым? Вам же первому и влетит, коли наверху прознают, что снайпера в сторожа определили. А мне‑то что – мне в карауле и спокойнее, и сытнее. Да и безопаснее намного.

Прохоров поморщился, дёрнул щекой. Достал папиросу, чиркнул спичкой.

– Я бы на вашем месте здесь не курил, товарищ командир, – заметил я. – Это окно с немецкой стороны простреливается. На огонёк живо пуля прилетит.

Он вздрогнул, поспешно затушил папиросу о стену и отошёл вглубь комнаты.

– Ну так что, можно мне на вылазку? – спросил я.

Прохоров развернулся, помолчал, собираясь с мыслями, потом проговорил:

– Слушай приказ, Сотников. По данным разведки, на нашем участке действует немецкая штурмовая группа, что рвётся к Волге. Командует ею полковник Курт фон Лангенау. Вот он – твоя цель. Выследить и уничтожить.

Про себя я усмехнулся: «По данным разведки». Это ведь мы с Красновым да Федотовым того фельдъегеря тогда и взяли, из его‑то бумаг наши и вызнали, кто всем тут заправляет. Да только Прохорову про то знать незачем.

– Что молчишь? Приказ ясен?

– Ясен, товарищ командир. Только он какой‑то… – я замялся.

– Что? – вскинулся Прохоров.

– Да вы мне еще бы Гитлера приказали убить.

– Ты как с командиром разговариваешь⁈ – побагровел он. – Не исполнение приказа в боевой обстановке? Под трибунал и в штрафную роту захотел⁈

– Приказ ясен, товарищ командир, – спокойно ответил я. – Убить полковника Курта фон Лангенау. По исполнении – доложить.

Прохоров одёрнул гимнастёрку – ещё чистую, не успевшую пропитаться окопной грязью, – и ушёл за угол, курить.

А я про себя усмехнулся. Признаться, я и сам давно хотел наведаться к немецкому командному пункту, последить за Лангенау, изучить его повадки. Приказ этот пришёлся кстати. Чего бойцу ещё надо – и начальство довольно, и своё дело сделаешь заодно.