Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 68

Мы с Саяном двинулись к выходу из дома.

– Стоять! – вновь крикнул Прохоров.

Вот ведь неугомонный.

– А этот куда попёр? – он ткнул пальцем в хакаса.

– Это мой наблюдатель, помощник снайпера, – ответил я.

– Какой ещё наблюдатель?

– Снайперскую работу сподручнее вдвоём вести, товарищ командир. Один стреляет, другой в оптику местность смотрит, цели высматривает, поправки даёт. А то и оба бьют, друг друга прикрывая. Так положено по наставлению снайперского дела, глава третья, пункт четыре.

Прохоров махнул рукой – мол, проваливайте с глаз долой. Сквозь зубы он что‑то пробормотал, я не расслышал толком, но прозвучало весьма похоже на «оба там и сгинете». Хотя, может, и почудилось мне – утверждать не стану.

Мы с Саяном вышли в ночь. В мёртвый, искорёженный город, в чёрные развалины, где за каждым обломком могла таиться смерть. Проползли подальше, где можно уже привстать. Где‑то там, в немецком тылу, безмятежно спал в своём штабе‑доме полковник Курт фон Лангенау, ещё не зная, что за ним вышла наша с Саяном специальная группа. А где‑то ближе, может, в сотне шагов, затаился баварский Охотник, что караулил наш дом, выжидая Призрака.

Саян шёл неслышно за мной, по‑кошачьи. Старый таёжник будто был в своей стихии, словно ему и не важно совсем, что вместо леса тут кирпичные завалы. А я, сжимая «Светку», думал, что нынешняя охота будет, пожалуй, самой опасной из всех.

Рудольфа доставили на главный перевязочный пункт у Гумрака. Гумрак – железнодорожная станция да пристанционный посёлок верстах в пятнадцати к северо‑западу от Сталинграда, отделённый от города голой степью; немцы держали тут ближний тыл, рядом был полевой аэродром. Перевязочный пункт устроили в бывшей советской школе с выбитыми окнами. На классных досках ещё проступали русские буквы, затёртые рукавами санитаров, а в классах, на жестких разномастных койках, принесенных из окрестных домов, лежали раненые немцы.

В помещении висели запахи лазарета: йод, карболка и мокрая шерсть шинелей. За стеной во дворе всё время гудели моторы – санитарные машины да повозки увозили тех, кому повезло, в тыл, к Питомнику, где был полевой аэродром, и дальше на запад.

Рудольф, открыв глаза, обнаружил себя на скрипучей панцирной кровати у стены. Голова гудела, грудь и плечи стягивала повязка. Над ним склонился усталый немолодой фельдшер.

– Очнулся? Считай, повезло тебе, парень, – проговорил он, ловко меняя повязку. – Нож прошёл вскользь, мягкие ткани зацепил. Сердце не задето. Через пару‑тройку недель на ноги поставят.

Рудольф слабо кивнул. Повезло. Если бы тот фельдшер знал, что рану эту нанёс не русский, а свой же, немецкий снайпер. И что пачка материнских писем в нагрудном кармане, перетянутая лентой, приняла на себя первый удар: нож скользнул по плотной бумаге, ушёл вбок и оттого не добрался до сердца. Об этом, понятно, Рудольф не сказал здесь ни слова.

Едва медработник удалился, в палату вошли двое. Первым шёл сухопарый, наголо бритый человек с воспалёнными от постоянного недосыпа глазами.

– Эрнст Штольц, сотрудник тайной полевой полиции шестой армии, – представился он негромко, показав круглый жетон с орлом и свастикой, и придвинул табурет к койке.

За ним встал у двери грузный обер‑фельдфебель полевой жандармерии – с горжетом на груди и двойным тяжёлым подбородком. Он не задавал вопросов, лишь морально давил присутствием, следил, чтоб допрашиваемый не дёрнулся.

– Рядовой Фогель, – начал Штольц, глядя в бумаги. – Унтер‑офицер Фридрих Краус, наш снайпер, утверждает, что вы напали на него. Что вы помешали ему вести огонь и набросились в момент решающего выстрела. Ему пришлось пустить в ход нож против вас. Объяснитесь.

Рудольф сглотнул. Вот оно. Сейчас всё решалось – выкрутится он или пропадёт.

– Я не нападал на него, герр Штольц, – с запинками от слабости заговорил Рудольф. – Я был при унтер‑офицере Краусе наблюдателем, в паре. Лежал над кромкой воронки, смотрел в бинокль. И вдруг я услышал щёлчок! – это пуля по каске прошла вскользь, рикошетом. Чудом жив остался. И в тот же миг меня осенило! Я понял, для чего унтер‑офицер Краус выставил меня над воронкой. Я был наживкой. Меня, верного солдата, что прошёл русский плен и вернулся к своим, он подставил под пулю, будто кусок мяса сунул в капкан!

Рудольф разошёлся, голос его задрожал от обиды, он и сам почти верил в то, что говорил.

– Я отшатнулся, господин Штольц. От ужаса и неожиданности дёрнулся в сторону – а вышло, что будто бы навалился на плечо Крауса. Он, должно быть, решил, что я кидаюсь на него, что саботирую его выстрел. И ударил меня ножом. А я и опомниться не успел, как все произошло.

Штольц слушал, не меняясь в лице.

– На каске, говорите, след от пули? Покажите каску.

– В том‑то и беда, господин Штольц, – Рудольф слабым жестом развёл руками, нешироко, насколько позволила повязка. – Нет у меня больше каски. Когда я раненый полз, она цеплялась и мешала, гремела и тянула вниз. Я её сбросил, где‑то там, в развалинах, и осталась.

– Удобно вышло, – проговорил тот негромко, будто пробуя Рудольфа на излом.

– На войне, господин Штольц, – отозвался, будто не поняв поддевку, Рудольф, – всё удобное обычно остаётся валяться в грязи, а с собой тащишь только то, без чего не выжить.

– А раны под ключицами? – Штольц подался вперёд. – С обеих сторон. Откуда у вас такие?

– Когда полз, господин Штольц, напоролся. Там в развалинах битое стекло да рваное железо торчат из стен, как иглы. Я брюхом по ним и прошёл, оба плеча пропорол.

– Вы ловко себя перевязали для тяжелораненого, – заметил Штольц. – Как вам это удалось?

– Какое там ловко, господин Штольц, – Рудольф горько усмехнулся. – Не доктор я. Прижал пакет к ранам, обмотал грудь бинтом как сумел, кое‑как стянул. Лишь бы кровь придержать, пока свои не подберут. А руки у меня жилистые, и привычные с детства к работе по хозяйству, дотянулся как мог.

Штольц прищурился, недолго помолчал.

– Довольно, – сказал он наконец.

Но по тону его слышно было: не верит. Только и придраться не к чему – складно стелет Фогель, концы с концами сходятся, а доказательств против нет. Один Краус против него – а Краус и сам хорош, если и вправду выставил наблюдателя под пулю.

Штольц и обер‑фельдфебель переглянулись.

– Что ж, рядовой Фогель, – Штольц поднялся, спрятал бумаги. – Пока что мы вам поверим. Но запомните: мы ещё не закончили. Поправитесь – вами займутся снова. И если всплывёт хоть одна неверная деталь, если нам видны будут неточности…

– Мне скрывать нечего, господин Штольц, – заверил Рудольф, глядя ему прямо в глаза. – Я честно служу Германии. Спросите кого угодно, хоть у моей мамы.

– А ты не так прост, Фогель. Раз уж ты видел этого их Призрака близко, как никто другой, – может статься, ты нам ещё пригодишься. Поправляйся. Твоя жизнь нужна Рейху, рядовой.

Штольц задержал на нём долгий взгляд, кивнул и вышел. За ним, грузно ступая, двинулся обер‑фельдфебель.

Рудольф откинулся на койку, прикрыл глаза. Сердце колотилось. Пронесло. Пока пронесло…

Он лежал, приходя в себя после допроса, и глядел в проём окна, затянутый брезентом, что слегка колыхался на сквозняке. В щель виден был двор перевязочного пункта. Рудольф с предосторожностями медленно встал и подошел к окну, сам не зная, что хочет там увидеть. Может быть, просто жизнь? Там, среди повозок и санитарных машин, сновали русские женщины с соседних хуторов, которых немцы заставляли таскать воду, выносить помои, мыть полы.

Одна из них, немолодая, в драном платке, несла ведро с грязной водой. Мимо шёл офицер – холёный, в перетянутой ремнями шинели. Женщина оступилась на скользкой ступеньке, ведро качнулось, и помои выплеснулись офицеру на сапоги.

Тот замер. Оглядел заляпанные сапоги. А потом коротко, без особой злобы даже, ударил женщин наотмашь по лицу. Та упала на колени, потянулась к ведру, испуганно залепетала что‑то по‑русски – просила, верно, прощения. Офицер не стал слушать. Бросил пару слов да кивнул жандарму, что стоял поодаль. Тот молча взял женщину сзади за платье, вздёрнул и повёл за угол школы. Через несколько секунд оттуда сухо хлопнул выстрел.