Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 65

— Взбучку получим, коли казним пленного без суда, — покачал головой Коровин. — С такими пленными у нас строго.

— А мы его и не своими руками убьём, — сказал я, хитро прищурившись.

— Это как? Что ты задумал, Сотников?

— Надо кое-что проверить, Степаныч. А для проверки нужен доброволец. И коли я прав, доброволец этот не выживет.

— Что проверить-то?

— Сейчас увидишь.

Мы вернулись к пленному.

— Встать! — я срезал верёвки с его рук.

Петерис, скрипя зубами от боли, кое-как поднялся с моей помощью.

— Что, к стенке меня, красные? — прищурился зло Бражис. — Даже гпэушникам своим не сдадите? А может, я ещё не всё рассказал?

— Всё ты рассказал, — ответил я. — Мы с тобой просто прогуляемся.

— Куда это? — нахмурился он.

— Да тут недалеко. Пойдём, покажу.

Мы прошли к окнам, что выходили на немецкую сторону. Коровин запретил бойцам идти за нами — мол, Сотников знает, что делает.

Я встал у окна чуть сбоку, держась в тени, не высовываясь, и приказал пленному:

— Ты на немецких позициях бывал. Гляди — изменилось там что или нет? Замышляют немцы новое? Перегруппировались, укрепления подновили? Коли строят укрепления — значит, в атаку покуда не собираются.

— Да я плохо запомнил, — пробормотал Петерис. — Я там всего вечер пробыл перед вылазкой. Не смогу.

— А ты приглядись. Скажи, что не так. Ну…

— Да ни хрена я отсюда не вижу.

— Так подойди ближе к окну. Не бойся, до немцев здесь не близко, сам знаешь.

Бражис помедлил.

— Подвох тут какой-то, — проговорил он, сощурившись. — Только не пойму, в чём. Ладно, чёрт с тобой, — буркнул он, наконец, и, шагнув к окну, стал вглядываться вдаль.

Ждать не пришлось — всё свершилось так быстро, что я и сам удивился. Сначала пуля ударила его в лоб, выбив затылочную кость, брызнув кровью. И лишь затем долетел далёкий хлопок выстрела — с запозданием, как оно и бывает, когда бьют издали.

Диверсант рухнул под окном. Глаза его выпучились, в них застыл ужас — видать, в последний миг он всё же понял, что я подставил его под меткий огонь баварского Охотника. И заодно проверочку без потерь для своих провел.

Я спустился к нашим.

— Ну чего там? — поинтересовался Коровин.

— Не высовываемся, ребята. К окнам ни-ни, наш дом караулит снайпер.

— А чего ж он во время штурма не работал? — спросил Ванька.

— Видать, был на вылазке. А теперь вернулся, кого-то стережёт.

— Известно кого, Призрака Сталинграда, — мрачно проговорил Коровин. — Ловко ты, Скрипач, проверку устроил. Теперь мы знаем — он тута, рядышком курвец.

Так я и думал. Это, без сомнения, был он, баварский Охотник, — провоцирует наш взвод и засел напротив, выжидая, когда Призрак озлобится и выйдет на схватку. Я подставил ему диверсанта, хотя и сам не мог знать, что возмездие в его лице ударит так быстро и безошибочно. За такое, конечно, по головке не погладят: пленный есть пленный. Да только спишут всё на бой, на шальную немецкую пулю. Теперь я знал, что он здесь, а вот он не мог знать, что я осведомлён, какое у него задание.

— Что ж, — сказал я. — Придётся поохотиться на него в ответ. Дождусь темноты.

— А можно с тобой? — раздался сбоку голос с мягким акцентом.

Я обернулся. Ко мне подошёл, сжимая в руках свою верную мосинку, Саян.

— Со мной?

— Ты ж на охоту собрался, — проговорил хакас, и в его узких глазах блеснул живой огонёк. — А охоту я люблю. Охота — это хорошо. Саян любит охоту. Саян умеет охотиться хорошо.

Я глянул на этого невысокого, немолодого, прокуренного таёжника, что бил белку в глаз ещё мальчишкой, и подумал: а почему бы и нет? Лучшего напарника для такой работы мне не сыскать.

— Что ж, Саян, — сказал я. — Пойдём вдвоём. Только уговор: слушаться меня беспрекословно. Снайпер там засел матёрый, второго шанса не даст.

— Саян будет слушать, — серьёзно кивнул хакас и затянулся трубкой.

— И трубку оставишь.

Тот не удивился, но я всё же пояснил, не стал оставлять при себе:

— Махрой несет за версту, учует нас баварский стрелок.

— Трубку на охоту нельзя, — закивал хакас. — Зверь чует дым, нехорошо охотнику курить.

Когда лейтенанта Потапова внесли в приёмно-сортировочную полевого госпиталя, представлявшую собой всё такую же палатку, у санинструктора Нюры Ласточкиной сжалось сердце. Это был командир того самого взвода, где служил ее одноклассник Лёша Сотников. «Как они там? — мелькнуло у неё в мыслях. — Бой был? Что стряслось?»

Передовой медпункт ютился под обрывом правого берега, у самой воды. Тут, в вырытых сапёрами землянках да наскоро приспособленных подвалах, развернули хирургическую группу медсанбата: приёмно-сортировочную, операционную да тесную «палату» для нетранспортабельных, тех, кого пока нельзя было везти через Волгу. Раненых сюда несли прямо с переднего края — порой через простреливаемые улицы, на волокушах, на плащ-палатках, даже на руках. А отсюда, как стемнеет, переправляли на левый берег, на ту сторону, где ждали госпитали поосновательнее. Но не все получали место на переправе. Многие из «тяжелых» не доживали.

Нюра хотела было склониться к Потапову, расспросить, но у того закрыты были глаза, а хирург, Савелий Порфирьевич, мигом распорядился:

— Готовьте к операции. Живо, голубушка, не стоим!

Был он немолод, сухощав, с белесой от седины бородкой и усталыми глазами за стёклами круглых очков в тонкой стальной оправе. Хирург из старых земских докторов, что повидали на своём веку всякое.

Потапова переложили на стол — сколоченный из досок, застеленный клеёнкой. Под низким потолком горела единственная круглобокая лампа, да ещё местная санитарка держала наготове фонарь. Савелий Порфирьевич срезал с командира пропитанную кровью гимнастёрку, обнажил узкую ножевую рану чуть ниже рёбер.

— Колото-резаная, — пробормотал хирург. — Глубокая. Брюшина, похоже, вскрыта. Кишку могло задеть. Эфир готовьте.

Где-то наверху, над обрывом, ухнуло — раз, другой. С потолка посыпалась земляная труха, хирург спешно накрыл рану куском простынки. Немецкие бомбардировщики заходили на береговую кручу, где засели тыловые части и командные пункты, и старались повредить переправу. Землянка вздрагивала, лампа качалась, но никто и головы не поднял. Привыкли. Здесь, под обрывом, на грохот разрывов давно перестали обращать внимание — иначе невозможно было бы работать.

А над Волгой тем временем завязался воздушный бой. Судя по звукам, наши истребители налетели на «юнкерсы», и теперь по гулу моторов да по пулемётно-пушечной дроби можно было определить, что карусель уходит дальше, ниже по течению. Самих самолётов из землянки не видели — только слушали вполуха, не отрываясь от дела.

Нюра наложила кусок марли на лицо лейтенанта и стала давать эфир каплями на тряпицу, следя за дыханием. Потапов задышал ровнее, глубже, провалившись в навеянный медикаментом сон. Савелий Порфирьевич взялся уверенной, сильной рукой за скальпель.

— Зажим. Тампон. Свети сюда, голубушка.

Нюра подавала инструменты, промокала кровь. пальцы её не уже давно не дрожали, привычная стала, хоть внутри всё сжималось. Хирург работал молча и сосредоточенно: вскрыл брюшину, нашёл пробитую кишку, наложил ряд мелких швов, потом второй, серозный, перевязал кровящие сосуды, вычерпал и вытер излившееся, поставил трубочку — дренаж. Лоб его покрылся испариной, Нюра то и дело отирала ему лицо марлей.

Операция тянулась долго. Наконец, Савелий Порфирьевич наложил последний шов, выпрямился, устало повёл плечами.

— Всё. Перевязывайте.

Они вышли из землянки на воздух. Хирург стянул окровавленный фартук, достал помятую папиросу, чиркнул спичкой. Затянулся жадно, глядя на тёмную воду, по которой стелился дым да гуляли отблески закатного солнца.

— Он будет жить, Савелий Порфирьевич? — тихо спросила Нюра.

— Если крепкий — выкарабкается, — ответил хирург, не оборачиваясь. — Молодой, сердце доброе. Кишку я зашил. Коли грязи много не занесло да перитонит не разовьётся — выживет. Вовремя доставили, это ему жизнь и оставило. Но ему теперь покой нужен, уход да эвакуация на тот берег. А переправа только ночью, под бомбами. — Он помолчал, выпустил дым. — Так что покуда будем уповать на чудо. И на его молодость.