Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 64

— Что ж, — сказал я. — Пора с ним обстоятельно потолковать. Боюсь, до особого отдела он не дотянет.

— Я уже доложил, — сказал Коровин. — За ним придут особисты ночью. Но я бы и сам с ним покалякал, душа так и просит.

Ребята обступили диверсанта плотным кольцом. В какой-то миг мне показалось, что они вот-вот кинутся и так поддадут предателю сапогами, что он тут же и отправится в ад. Я отстранил их руками.

— Тише, тише, братцы.

Я присел на корточки перед латышом.

— Видишь, Петя, — проговорил я. — Тебе сейчас лучше говорить всю правду. Между тобой и этими ребятами стою всего лишь я. Разозлил ты их. Не понравятся мне твои ответы — отойду в сторонку. А они уж отоварят от души.

Петерис тяжело сглотнул, обвёл нас мутным взглядом.

— Всё скажу, — прохрипел он. — Чего мне теперь. Только знай, что ваши Советы, что эти, кто меня послал, — мне всё едино. Я сам по себе. Своей шкуры ради и пошёл.

И диверсант заговорил.

Глава 27

— Моей задачей, — тяжело дыша, начал Петерис, — было пробраться в «Дом на костях». Снять караульных и помочь с минированием.

— В «Дом на костях»? — переспросил Коровин.

Когда Таня читала про это в той папке, Коровина, видно, не было рядом, вот он теперь и удивлялся.

— Да, — кивнул диверсант. — Так они называют ваш дом. Он им поперёк горла. Поговаривают, отсюда делает вылазки снайпер — Призрак Сталинграда.

— О как! Ещё и призрак, — Коровин покрутил ус. — Что за призрак такой?

— Ваш снайпер. За ним, за головой этого вашего Призрака, особого стрелка прислали. Баварским Охотником его называют. Имени не знаю, а только говорят, недолго Призраку вашему гулять осталось. Баварский Охотник — один из лучших стрелков здесь.

— Ну, это мы еще посмотрим, кто кого, — пробурчал Коровин. — Наш Скрипач ого-го…

— Ха! — воскликнул Морячок. — Скрипач, это про тебя! Точно про тебя. — Он повернулся к пленному. — Слушай, иуда, а про речного дьявола тебе ничего не говорили?

— Кого ещё? — поморщился тот, растягивая шипящий звук.

— Ну, а вдруг меня тоже как-нибудь прозвали? Речным дьяволом, к примеру.

— Хорош языком чесать, — оборвал его Коровин. — У нас тут допрос, а он хиханьки-хаханьки развёл.

— Ну а чего? Это ж важная информация, — не унимался Ванька.

— Продолжай, — подбодрил я Петериса.

— Ну, то, что дальше было, вы знаете. Не поверили вы мне и связали, вот немцы время и упустили, не смогли к назначенному времени подрыв произвести

— А ты сам-то откуда вообще взялся тут, в Сталинграде? — спросил я.

— Из… батальона войск СС особого назначения.

Очевидно, Бражис решил, что совсем скоро ему помирать, иначе не выдал бы такого. Знал же, что всех наших это обозлит ещё больше.

— Не знал, что в городе эсэсовцы завелись, — зло пробурчал Коровин.

— Это бывшая особая команда министерства иностранных дел рейха. Группа «Кюнсберга».

— Что ещё за группа?

Петерис недолго передохнул, собираясь с силами, и продолжил:

— Команда, в которой собраны учёные, водители и сапёры. Около сотни человек, машины, радиостанция. Я при них переводчиком был, проводником. Двигаемся по захваченной территории, далеко от фронта, месяцами. Куда армия пройдёт — там сразу и мы следом.

— А какого ж рожна вы забыли в Сталинграде? — воскликнул Ванька.

— То же, что и прочие такие команды. Сбор культурных ценностей. Необходимо забирать всё ценное для вывоза в рейх. Архивы, чертежи, карты, что в учреждениях найдём. Музейные фонды, если целы. Что под руку попадётся.

— А-а, так вы мародёры, — заключил Ванька, зыркнув зло. — Ворьё, одним словом!

Петерис смолчал. Не то берег силы, не то всё-таки счёл за лучшее не лезть на рожон.

— И где сейчас твоя группа? — спросил я. — Что вам искать в разбитом городе?

— Группа уже выбрала положенный объём. Скоро уйдёт из Сталинграда.

— Вот ворюги, — прошипел Ванька. — Слышь, Скрипач, может, выследить их как-нибудь? А? Чего они там нахапали? Это же народное имущество!

Мысль была, конечно, дельная. Вот только для этого отдельная операция требовалась. И не в одиночку…

— Где они стоят? — спросил я.

— Дайте карту, покажу, — и диверсант, с трудом вытягивая слабую руку, стал показывать, а больше пояснял, что да где.

— Слушайте, — крякнул Коровин, — что-то больно покладистый и говорливый Петя у нас стал. Попахивает какой-то брехней, а если культурно выражаться — дезинформацией.

— Я правду говорю, — отозвался Петерис. — Потому как знаю, что меня ждёт. Нет мне резона больше немцев покрывать.

— Получается, ты и нашим, и вашим, — проговорил я. — Где удобнее, там и шкуру бережёшь.

— Я не германец, — с вызовом ответил Петерис. — Я латыш. Мы древний народ, жили на своей земле у моря ещё тогда, когда немецких рыцарей тут и в помине не было. Своя речь, свои у нас песни, свои деды-прадеды. И гнули нас все кому не лень: немецкие рыцари, шведские короли, русские цари, бароны прибалтийские. Привыкли мы под чужим сапогом жить, но не стали ни немцами, ни русскими. Берегли… язык.

Он перевёл дух и заговорил глуше:

— В рейхе мы, латыши, для немцев люди второго сорта. Не ровня, хотя и форму многим выдавали ту же. Дозволено нам работать на благо высшей расы, на этих, как они себя зовут, истинных арийцев. По уму нам и воевать-то на фронте не полагалось, только в охранение ходить да полицаями. Но завоёвано рейхом уже очень много, а на захваченном порядок поддерживать надо, — прозвучало это так, будто он гордится достижениями вермахта. Но уже через мгновение в голосе, хоть и тусклом и хриплом от слабости, проступила горечь, досада: Своими силами немец не управляется — где на всякую землю надсмотрщиков напасёшься? А охотников нашлось много, у меня на родине один за другим полицейские батальоны сколачивали, по три сотни человек каждый, — порядок держать, объекты охранять, с партизанами биться. Десятки таких набрали. Мы на фронт не собирались.

— Ну ты их еще в зад расцелуй, — пробурчал Коровин. — Германцев этих.

— Мы шли не воевать, а охранять. Я-то немцев освободителями ждал, — горько усмехнулся латыш. — А они мою страну оккупировали. И сделалось не лучше, чем при Советах.

— Чем же тебе Советская власть не угодила, сучье племя? — зло пробурчал Кузьма.

Петерис помолчал, глядя в одну точку, а потом всё-таки ответил:

— А тем не угодили, что в сороковом пришли к нам без спросу. Была Латвия своя, самостоятельная, двадцать лет сами собой жили после царя. А тут — здравствуйте, теперь вы советские. Танки на улицах Риги! Старых чиновников, офицеров, хозяев, лавочников, стали записывать во враги. В тюрьму или хуже, в Сибирь вашу. Землю начали резать, лавки, мастерские отбирать. У меня дядьку забрали ночью, кулаком объявили, а он всю жизнь на своём хуторе трудился своими руками Вот за тот год до войны мы уж знали, что не хотим вас видеть у себя. Оттого многие и немца ждали — думали, хуже не будет. А вышло, что я меж двух жерновов попал, как и весь мой народ. И с вами плохо и с ними не лучше. Теперь, видно, мука будет.

В землянке повисло молчание. Бойцы хмурились, раздумывая, но никто не сочувствовал диверсанту, как он ни пытался, чтобы мы прониклись и его пожалели. Я тоже молчал. Не мне было судить, где тут правда, а где обида застила латышу глаза. Знал я из своего времени, что было всякое — и переселения, и пролитая кровь с обеих сторон.

Но знал и другое: этот человек нынче пришёл бить нас в спину, минировать дом, где спали бойцы, — и за это ему держать ответ.

Когда допрос был окончен, я отозвал Коровина в сторону. Теперь, после ранения Потапова, он остался за командира взвода.

— Слышь, Степаныч, — проговорил я вполголоса. — Гниду эту в расход пускать надо.

— Да как же, — почесал старшина подбородок. — Положено его особистам сдать. Он ценные сведения дал.

— Вот именно что дал. Я всё записал. Ничего нового он уже не скажет. Оформим донесением в штаб. А его — того.