Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 63

Эрих Шмидт поднял тяжёлый взгляд на командира:

— Где-то вышла осечка, герр оберст. Случайность. Мы почти взяли дом, но подрыва не вышло.

— Почему не вышло?

— Меня там не было, я наблюдал с наших позиций. В доме был наш человек. Он должен был снять караульных и помочь с минированием. Видно, русские ему не поверили.

— Конечно, не поверили! — Лангенау хлопнул ладонью по столу. — Потому что вы подослали латыша! А надо было русского.

— Между ними нет никакой разницы, герр оберст. Они и сами называют себя советскими.

— Это для вас нет разницы. А русские — любую мелочь увидят. Эти унтерменши приметливы, дьявольски приметливы. — Полковник прошёлся по кабинету. — Нужен был запасной вариант, а не ставка на одного латыша!

— Он не просто латыш, герр оберст. Преданность свою он доказал ещё в Риге. Служил во вспомогательной полиции, потом его взяли переводчиком при «Волжской команде», из бывшей особой команды Кюнсберга. Теперь они здесь, в Сталинграде, числятся батальоном войск СС особого назначения. Русским языком владеет, советские порядки знает, у них в тылу не теряется. Кроме него, подходящего человека у нас здесь просто не было.

— Люди Кюнсберга, — недовольно поморщился Лангенау. — Эти господа охотятся за архивами, картами да сейфами, рыщут по библиотекам и канцеляриям, а как доходит до настоящего боя, толку от них немного. Они отсюда быстро исчезнут. А мы тут завязли. И чует моё сердце — надолго.

Последнюю фразу полковник произнёс с непривычной отрешённостью. До него, кажется, лишь теперь начинало доходить, что все блестящие планы вермахта по молниеносному захвату Сталинграда хороши только в кабинетах больших чинов, а здесь идут псу под хвост.

Потапов больше не стонал — потерял сознание.

— Его срочно надо в госпиталь, — в который раз проговорила Таня.

— Как же, дочка, посветлу-то? — протянул Коровин. — Сейчас всё простреливается. Не пройдем… Эх напасть-зараза.

Таня нахмурилась, недоверчиво глянув за окно — было и вправду ещё утро.

— А до ночи он может не дотянуть! Сделайте что-нибудь, ну придумайте! Алексей! — Таня, чуть не плача, потянула меня за рукав.

— Попробую оттащить его к нашим позициям, — сказал я. — Там под берегом есть госпиталь.

— Да куда ж ты один, Скрипач? — пробасил Кузьма. — Не утянешь, силенок не хватит. Давай я! Я хоть и здоровый, а по-пластунски ползаю знатно.

— Спасибо, Кузьма, что вызвался, — сказал я. — Только ты понимаешь, что тебя могут…

Я не договорил.

— А, к чёрту! — махнул лапищей сибиряк. — Двум смертям не бывать! Кладите командира на плащ-палатку, соорудим волокушу. Верёвка есть? А лучше ремень пошире, чтоб плечо не резало.

Соорудили наскоро волокушу.

— Ребята, готовьтесь, — сказал я, — будем прикрывать. Создадим видимость контратаки. Бейте по немецким позициям, но без лишнего фанатизма.

— Без чего? — не понял мудрёное слова Ванька.

— Не усердствуйте, говорю, экономьте патроны. Главное — отвлечь фрицев на себя, чтоб не глядели туда, где Кузьма поползёт с командиром. Ну, может кого там и подстрелите заодно…

Я снял трубку полевого телефона.

— Это дом Потапова. Комвзвода тяжело ранен, срочно доставляем к вам. Времени нет, идём прямо сейчас. Вышлите встречающих.

— Вас понял, — отозвался голос. — Встречаем! Удачи, братки.

— Ну, с Богом, — сказал Коровин.

И даже Ванька не осёк его, не сказал, что Бога никакого нет, и партия это доказала. В такие минуты всем хотелось уповать на небесное чудо. Пусть командир выживет, пусть мы победим, и проживёт он жизнь долгую.

И Кузьма пополз, быстро и ловко, будто и не было за ним упряжки с плащ-палаткой, в которую завернули бледного и неподвижного командира.

— По местам! — скомандовал я.

Сам занял позицию на втором этаже. Видел, как к раненым немцам, что остались лежать на поле боя, уже выдвинулся их фельдшер. И, что меня поразило, подползал он не ко всем, а как-то выборочно: к одним склонялся, других обходил стороной. А ведь это значит, он их бросал умирать.

Вот сволочи. Даже здесь, среди своих же, фашисты делили людей на унтерменшей и достойных, на нужных и лишних.

Фельдшера я не трогал, хотя палец сам тянулся к спуску. Но медиков трогать не следует, да и по трезвому расчёту его лучше было оставить: вынесет раненых — те лягут обузой на немцев. На них придётся тратить время, медикаменты и паёк. А скоро всего этого у фрицев будет в обрез. По одной простой причине: мы скоро начнем побеждать, и я эту победу, как смогу, постараюсь приблизить.

С первого этажа захлопали винтовочные выстрелы наших бойцов. Пулемёты молчали — лишь один дал короткую очередь, больше для виду. Фельдшер тут же залёг, притаился. Немцы, не стерпев такой наглости, открыли по нам ответный огонь.

Расстояние было большое, попасть трудно. Но теперь у меня имелась добрая советская оптика и «Светка» с её полуавтоматикой. Ванька успел перезарядить ППШ, да только не стрелял — на такую даль автомат лишь патроны сожжёт без толку.

— Бери винтовку, стреляй, — сказал я.

— Да не умею я с винтовки, — хмуро буркнул он.

— Умеешь. Ты ж попал давеча.

Он ещё посомневался, брови так и ходили туда-сюда.

— Ай, ну ладно, была не была.

Ванька подхватил винтовку одного из убитых, выставил ствол в оконный проём.

— Гляди, — воскликнул он. — Чего они там копают?

Я приник к прицелу. Немцы, оказывается, притащили пулемёт на треноге и спешно рыли под него гнездо, раскапывали бруствер, проделывая в нём амбразуру, чтобы установить ствол как следует и бить по нашему дому из укрытия.

— Видишь того, с лопаткой? — спросил я.

— Угу, вроде. Могу пальнуть.

— Не стреляй. Рано.

— Чего ещё «рано»? Сейчас уйдёт ведь.

— Не уйдёт. Жди, говорю.

Немец, окапывая гнездо, то нырял в траншею, то подавался вперёд. Вот он высунулся, лопатка мелькнула над бруствером.

— Давай, — сказал я.

Бах! Ванька промазал. Я тут же продублировал его выстрел. Бах — и немец сполз в траншею.

— Эх, чёрт, я-то промазал, — досадовал Ванька.

— Ничего, научишься.

— А чего ты не сказал, что не сразу палить? Я же прицелился бы, может, и попал бы тогда.

— А ты смотри. Он сполз, а лопатка его снаружи осталась, на бруствере. Кто-нибудь да решит её прихватить.

И верно. К лопатке осторожно потянулась рука, затем показалась каска.

Бах!

Пробитая каска дёрнулась и скрылась в траншее. А лопатка так и осталась лежать на бруствере.

— Ну, Скрипач, ну голова! — присвистнул Ванька. — Двоих, а второго на лопатку подловил!

Немцы бросили гиблую затею с амбразурой. Перетащили станковый пулемёт чуть в сторону, туда, где бруствер был пониже, и открыли огонь по дому. Меня от них закрывала плита сбоку — не достать. Чёрт, надо менять позицию.

Я уж было собрался перебраться, но пулемёт вдруг смолк. Видно, фрицы смекнули, что никакая это не контратака: из дома никто не выскочил, никто не лез на их окопы. Снова стало тихо.

— Ну что, как там командир? — спросил Ванька.

Мы спустились к Коровину. Тот стоял с телефонной трубкой в руке.

— Донесли его, — сказал старшина. — Дотащил Кузьма. Камень с души! Говорят, в госпиталь сразу потащили, на операцию. Есть тут у нас на берегу пока хирург. И повезло же — он сюда прибыл какого-то командира в большом чине оперировать, тот нетранспортабельный оказался. А наш Потапов как раз к этому хирургу на стол сейчас и попадёт.

— Ура! — воскликнул Морячок.

— Эх, дай Бог, выживет, — вздохнул Коровин.

— Что значит «дай Бог»? — вскинулся Ванька. — Конечно, выживет! Да наш командир — он же кремень! Ему этот ножичек — что слону дробина. Тьфу. Ножичек какой-то гнили…

При этих словах все разом вспомнили про диверсанта. Он, раненый, так и лежал в углу, куда отполз после схватки. Таня его всё-таки перевязала, руки мы ему стянули верёвкой, хоть особой нужды в том уже не было. Дышал он тяжело, с хрипом, видно, что совсем расклеился и дергаться вряд ли будет.