Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 61

— Вот такой я друг, — улыбнулся я.

Ванька, понурив голову, побрёл было прочь.

— Да погоди ты. Чего надулся, как маленький? Мы ж на войне, Морячок, — сказал я. — Неизвестно, доживём ли.

— Доживем, потому как победить надо, — буркнул Ванька.

— Победим. Только знаешь… я тебе прямо скажу… не все выживем.

А потом решил разрядить немного обстановку.

— Не у каждого такой заговор, как у тебя, — пошутил я.

Ванька перестал дуться, слабо улыбнулся.

А потом вдруг кивнул в сторону окна:

— Гляди, Скрипач. Там кто-то ползёт, кажись.

Он схватил с плеча автомат, с которым не расставался. Я было дёрнулся к винтовке, да она лежала разобранная на плащ-палатке. Вот некстати. Расстегнул кобуру, вытащил парабеллум, всмотрелся в темноту.

— Где? Показалось тебе?

— Тьфу ты, — Ванька почесал затылок, вглядываясь в городской ландшафт и ничего не находя. — Видать, спиртик так действует, мерещится.

И тут я и сам заметил медленное движение.

— Тихо, — сказал я. — Кто-то ползёт. Возьми его на прицел. Вон, где глыба да насыпь. Видишь шевеление?

Ванька вскинул автомат.

— А ну стой, кто идёт!

Тот, кто полз, разумеется, не шёл, но фраза всё одно пришлась к месту.

— Свои, братцы, свой я, — отозвался голос на русском. — От немцев сбежал. Помогите, не бросайте!..

— Тише, не ори, — прошипел я. — Ползи к окну, подтянем.

Несмотря на октябрьскую прохладу, боец был в одной гимнастёрке, без ремня, в галифе, а вместо сапог на ногах — какие-то тряпки, обмотки, прикрученные верёвкой. Видать, сапоги с него там сняли. Мы подтянули его, затащили внутрь.

Бойцы, кто не в карауле, уже укладывались спать, но на шум поднялись. Я отвёл пришельца к Потапову — тот с Коровиным занял дальний угол, тоже собирался на боковую.

— Вот, товарищ командир, наш, из плена сбежал, — гордо заявил Ванька. — Я первый его углядел.

— Кто таков? — спросил Потапов. — Докладывай по уставу.

— Петерис Бражис, — ответил боец, и в речи его слышался мягкий, певучий выговор, с протяжными гласными.

— Поляк, что ли? — нахмурился Ванька.

— Да какой поляк, — тот покачал головой. — Латыш я. Из Лиепаи. Красноармеец, стрелок маршевого пополнения, шестьдесят второй армии. Дай-то Бог не соврать, как оно тут у вас всё называется.

— Как в плен попал? — спросил Потапов.

— Да как… — Петерис вздохнул и принялся рассказывать, подбирая слова и не всегда попадая в ударения, но довольно споро. — Сам не сдавался, вот вам крест. Патроны вышли. Держали мы трансформаторную будку, сколько могли держали. Всех моих побило, я один остался. А вчера к вечеру откуда только взялись, прикладами оглушили, утащили. Очнулся — уже… у них.

Рука у него была перевязана, сквозь грязный бинт сочилась кровь.

— А с рукой что? — спросил я.

— Осколком посекло.

— Поменять надо повязку, — тут же сказал я, кивая на то, какая она серая от пыли. — Танюш, помоги.

— Да не надо, — отмахнулся латыш. — На мне, как на собаке заживает. Что вам бинты переводить. Мне бы пожрать чего. Два дня не ел.

— Это организуем, — кивнул Потапов. — Поступаешь покуда в моё распоряжение, завтра ночью переправим тебя на наши позиции. Порядок такой.

— Знаю я, командир, здесь ваши порядки, — пожал плечами Петерис. — Особый отдел далее со мной разбираться будет. Да мне скрывать нечего. Я этих немцев зубами грызть буду. — Он ударил себя в грудь.

А я про себя отметил: что-то не вяжется. Во-первых, «знаю ваши порядки» — будто он сам не наш, со стороны смотрит. Во-вторых, ударил он только что себя в грудь той самой рукой, которую якобы посекло осколком, — и поморщился как-то не сразу, потом, будто это надо было ещё вспомнить. В-третьих, акцент. Прибалтийский выговор никуда не денешь, но фразы он строит уж больно гладко для контуженного, недавно битого прикладами человека.

— А ну давай всё ж перевяжем, — сказал я. — Такая пыль — не дело к ране. И не спорь. Танюш, помоги.

Я взялся за нож, срезал с него бинт. Латыш поморщился, но как-то запоздало. И рана под бинтом оказалась не рваная, осколочная, а ровная, будто аккуратный разрез.

— Повезло, можно сказать, с осколком, — заметил я. — Да? Так ровно, а бывает и куда хуже.

— Да… осколок вскользь прошёл, чиркнул, — нашёлся Петерис.

А про себя я подумал: рана-то больше всего похожа на ножевую. Будто кто-то нарочно полоснул по руке, хотел изобразить раненого. И повязку этот «Петя» менять не хотел — очевидно, именно поэтому, чтобы порез не разглядели.

Таня тем временем наложила новую повязку. А я похлопал латыша по плечу:

— Знаешь, Петя… или как тебя? Петерис?

— Да Петей все кличут.

— Извини, братец, но мы тебя на ночь свяжем.

— Да вы что, товарищи! Свой я, свой! Как есть свой. Товарищ командир, скажите ему!

Потапов задумался было, а я, уже отойдя от беглого, тихо проговорил ему на ухо:

— Так положено, товарищ лейтенант. Не нравится он мне. Очень не нравится…

И тот, спрятав сомнения, тут же согласился.

— Положено — значит, свяжем. Семибородов, будешь караулить задержанного. Через два часа сменишься.

— Эх, не верите вы мне, зря не верите — вздохнул Петерис. — А я к вам со всей душой.

— Как же ты сбежал-то? — спросил я.

— Да не поверите. Повезли нас, пленных, на грузовике в тыл. А на ухабе тряхнуло, борт оказался со щёлочкой, доска — раз! — отскочила. Я в темноте пошел через борт — выпал как раз в воронку, а оттуда в овраг, что в городе проходит. Они палить начали, но не попали, ночь. Так и уполз. Бог помог мне. А теперь вы помогли. Спасибо, товарищи…

Глава 26

На рассвете меня растолкал взъерошенный Ванька.

— Вставай, Скрипач! Кажись, фриц прёт!

Сон как рукой сняло. Мы выглянули в окно — и впрямь, серые фигуры бежали к дому, мелькая среди развалин, то и дело прижимаясь к земле.

— Приготовиться! Без команды не стрелять! — закричал Потапов. — Подпустим их поближе.

Боезапас приходилось беречь, особенно не густо было с патронами к нашим трофейным немецким пулемётам. Я занял позицию на втором этаже, отшагнул чуть в глубину комнаты, чтобы ствол не торчал наружу. Расстояние до немцев — около сотни метров. Самое рабочее.

— Сотников, начинай! — раздался крик Потапова. — После твоего выстрела — огонь на поражение!

Счёт открыла моя «Светка». Выстрел — и один фриц ткнулся наземь.

— Огонь! — скомандовал тогда Потапов.

Застрекотали пулемёты, грохнули винтовки. Но тут немцы выкинули штуку, какой никто не ожидал. Они принялись швырять гранаты — только не боевые, а дымовые. Между нами и атакующими едва ли не в один миг встала плотная белёсая завеса. А немцы под её прикрытием побежали еще быстрее.

То тут, то там мелькали среди дыма и обломков серые фигуры. Но они были на открытом месте, и мы быстро выкашивали тех, кого только могли разглядеть. Они огрызались из карабинов, иные пёрли в полный рост, или, останавливаясь, вставали на колено для выстрела.

— Что они творят? — выдохнул Ванька, скосив очередного. — Они что, бессмертные?

Но скоро их замысел прояснился. Мы выкосили первую шеренгу — и вторая рванула в атаку, ровно в тот миг, когда пулемётчики вкладывали полную ленту, а бойцы доставали новые обоймы. Ванька перезаряжал свой ППШ, да и у меня «Светка» опустела — я быстро сменил магазин.

Вторая шеренга бросилась вперёд, забрасывая фасад дома дымовыми гранатами, те шмякались уже под самые окна. Немцы были совсем близко, а мы — как слепые котята в этом дыму.

— Куда стрелять-то, Скрипач? — крикнул Ванька, высовываясь из окна, за которым словно облако окутало весь дом и теперь лезет к нам непрошенным гостем.

И тут я заметил странное: особенно плотно дым лёг на тот угол дома, где немцы вовсе не наступали. Зачем они туда повесили завесу, тратили гранаты? Прищурившись и примерившись, я разглядел: с фланга, укрываясь за обломками, к этому самому задымлённому углу приближаются трое. Они не стреляли, у них и карабинов-то не было. Гады под шумок волокли какие-то сумки и подобрались уже слишком близко.