Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 60

Коровин развел руки, насколько хватало и даже пальцы растопырил, чтобы побольше казалось.

— Брешешь, ты ж его цельным-то не видал.

— Так нам четвертушку от него выделили, а там уж прикинуть — дело нехитрое, весь он точно, считай, в рост человека.

— Вот так праздник на нас свалился! — Ванька схватил котелок. — Видно товарищ Кузнецов где-то там наверху за нас слово молвит, чтобы товарищи краснофлотцы не отощали, а то на флот возвращаться некому будет!

— А ну в очередь, — прикрикнул Коровин. — Сперва снайперу налью. На-ка кусок пожирнее, да понаваристей. Подходи, Сотников, чего зеваешь.

Я подошёл. Коровин плеснул мне бульона черпаком и шлёпнул в котелок здоровенный кусок рыбы. Я поморщился и проговорил:

— Слышь, Степаныч, всем не хватит, если такими кусками раздавать.

— Лопай, лопай, — буркнул Коровин. — Это тебе на несколько дней вперёд провиант, чтоб было топливо шустро ползать да гадов метко отстреливать. — Он кивнул в сторону немецких позиций и будто бы собирался плюнуть, но в последний момент сдержался, все же был за повара сейчас.

На такую мою увеличенную пайку никто из бойцов не возразил, некоторые даже одобрительно загудели, закивали. Ваньке достался маленький кусок хвоста. Он вздохнул, отошёл в уголок, сел. Я подсел рядом, отщепил ложкой часть от своей рыбины и без лишних пояснений плюхнул ему в котелок.

— Держи.

— Ты чего, Скрипач? Я тебе не кисейная барышня, чтоб меня по ресторанам угощать.

— Так у нас тут и не ресторан, — улыбнулся я.

В зале стало тихо, только ложки звякали о котелки. Каждый, получив свою пайку, уплетал наваристый супец.

— Эх, — вздохнул Ванька, — ещё бы картошечки да лучку надыбать.

— Может, тебе ещё и шмат колбасы на хлебушек положить? — хохотнул Кузьма: — Или этой как ее, что буржуи едят, икры?

— Не-е… я икру не уважаю. Это ж рыбьи яйца. Как их есть? Тьфу!

— Ага, — хмыкнул Кузьма: — Я до войны плакат видел! Заставляй себя есть икру! — Сам-то небось не отказался бы.

— Ну, разве что с водочкой, да с запотевшей, — мечтательно сглотнул слюну Ванька. — Слышь, старшина, нам же сто граммов фронтовых положено. Давно не получали. Ты б снабженцев потеребил.

— Бесполезно их теребить, — вздохнул Коровин. — У них теребилка больно мала, не ухватишься. Вон, сома выделили — на том спасибо.

Бойцы засмеялись.

Потапов одним из первых опустошил котелок, развернул газету. Газета была фронтовая, «Красная звезда» — центральный орган Наркомата обороны, ее старались доставлять на передовую, и бойцы каждый номер читали взахлёб, а сверху, на передовице, чёрным шрифтом стоял призыв: «Смерть немецким оккупантам!»

— Слушайте, товарищи, — проговорил Потапов. — Тут про Сталинград вышла статья. «Дни и ночи» называется. От специального корреспондента, Симонова.

Я знал, что под таким названием чуть позже выйдет целая повесть журналиста и фронтового писателя Константина Симонова. А пока это был лишь газетный очерк, написанный по горячим следам.

У нас во взводе политработника не было, и Потапов сам занимался и боевым духом, и просвещением бойцов. И теперь он начал читать вслух, негромко, тем более, что слушали его всегда внимательно.

В очерке говорилось, что тот, кто побывал здесь, никогда этого не забудет. Что пройдут годы, и стоит произнести слово «война», как перед глазами встанет Сталинград — вспышки ракет, зарево пожаров, нескончаемый грохот бомбёжки. Что при одном только этом слове мы почуем удушливый запах гари, услышим, как скрежещет раскалённое кровельное железо.

А заканчивался очерк тяжело и твёрдо: это сделали немцы, сделали на наших глазах, и пусть потом не просят пощады — после Сталинграда мы их не пощадим.

На миг воцарилась тишина.

— Прямо как про нас написано, — выдохнул Ванька. — А этот корреспондент, видать, и впрямь побывал в самом пекле, а может, и здесь сейчас сидит в каком окопе. Ну что, товарищи? Отстоим город! Эх, водки нет — за город выпить.

Коровин крякнул, поднялся.

— Ай, ладно. Есть у меня заначка на крайний случай.

Он сходил к вещмешку, достал две фляжки.

— И ты молчал! — всплеснул руками Ванька. — Чуть не зажилил.

— Да заикнись я — ты бы давно всё выклянчил да вылакал. А за такую статью газетную да за город не грех и пригубить. Если товарищ командир не возражает. — Он покосился на Потапова, готовый всё убрать, если таково будет приказание.

Тот, понимая момент, не стал настаивать на строгости, махнул рукой.

— Наливай, Степаныч. Нечего спирт жалеть. Может, завтра уж и не выпьем за победу. А коли и так выйдет — так помянут нас другие, что город отстоят. Фашист всё одно подавится. Мёртвые мы ему и то поперёк горла встанем.

Бойцы воодушевились — то ли речами командира, то ли скорой чаркой. Коровин отмерял каждому специальной мензуркой.

— А ты, солнышко, — обернулся он к Тане. — Будешь? Или не привычна к такой крепости?

— Нет, я же не пью, — замотала головой Таня.

— Так это ж за победу.

— Ну, если за победу… один глоточек.

— Вот молодец, — Коровин плеснул ей в кружку «воробьиную» дозу. — Давай с нами, дочка.

Кузьма поднял кружку, обвёл всех тяжёлым взглядом.

— За победу, мужики. И чтоб дом наш держался. Меня вот хоть на куски режь — не сдам ни одного камня. Я сибиряк, мы своё не отдаём.

— И я не сдам, — подал голос Ванька. — Я с флота, а моряки не отступают. Помирать — так с музыкой, чтоб фриц запомнил.

Все обернулись на Лешего — тот сидел в углу, схватившись за свою кружку, потом отпил. Уголовник наш покосился на всех исподлобья, помолчал, потом буркнул:

— Чё уставились? Я хоть и на нарах сидел, а Родину не продавал. Эту землю мне отцы-деды оставили, не фрицу её топтать. Так что и я тут лягу, коли придётся. Своих не сдают — это и на зоне закон.

Потапов одобрительно кивнул. А я подумал: вот и проявил себя урка, не зря я за него просил. Разные мы были люди — сибиряк, сиделец, моряк да я, человек из чужого времени. А сошлись в одном этом доме, и держать его нам можно было только вместе.

Выпили. Спирт обжёг горло, разлился теплом до самых кончиков пальцев. А после Саян нам спел народную песню на хакасском языке, явно о какой-то славной битве или сражении. Никто ничего не понял, но голос и мелодия в душу запали.

После ужина я устроился в своём углу чистить «светку». Разобрать СВТ — та ещё задачка, без навыка враз не выйдет. В сравнении с трёхлинейкой или маузером самозарядка очень капризна, за ней нужен глаз да глаз, особенно за газовым регулятором. Вот и я стал разбирать — так одна пружинка возьми да выскочи, чуть не затерялась в обломках штукатурки и кирпича.

Вот чёрт!

Но я её отыскал, еле-еле. Впредь буду аккуратнее, навык в обращении с «новым» оружием наработаю. А пока ползал, искал ту пружинку, кто-то подошёл.

— Ты чего, Лёша?

— О, нашёл! — я вытащил пружинку, радуясь, как мальчишка кладу.

— Что это у тебя? — Таня присела рядом.

— Важная деталька. Без неё моя снайперка фрица бить не будет. Слава богу, нашел.

Я отложил винтовку — Таня ведь не просто так пришла, явно хотела что-то сказать. В свете коптилки глаза её блестели, то ли от пламени, то ли от выпитого спирта.

— Знаешь, — тихо сказала она, — когда ты уходишь, я всегда жду. Жду и волнуюсь.

— Так ты ж санинструктор. За всех переживаешь.

— Нет. — Она придвинулась ближе. — За тебя больше всех.

Она сидела совсем близко и теребила пуговку у воротника своей гимнастёрке, опустив глаза. А потом вдруг вскинула голову.

— Обещай мне, Лёша, что не погибнешь. Ну чего молчишь? Говори же.

Я притянул её к себе и поцеловал — счёл, что это много лучше слов и обещаний. Поцелуй, правда, вышел коротким: сзади заскрипела штукатурка под чьими-то шагами.

— О, а чё это вы тут? — пробурчал Ванька.

Таня отстранилась от меня и, пряча глаза, упорхнула прочь. У Морячка с лица сползла улыбка.

— Ну, Скрипач, — тихо проговорил он. — Что ж ты за человек такой, а? Всех девок у меня отбил, а ещё другом называешься.