Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 59

— Напоролись разведчики на противопехотную мину, — ответил Потапов. — Федотова накрыло сразу. А Краснова посекло осколками да контузило. Очнулся уже у немцев.

— Так, получается, не виноват он.

— Не виноват, — хмыкнул Потапов. — Только это ещё доказать надо. Ну да будем надеяться.

Он тихо выругался: уж который раз лейтенант пытался скрутить «козью ножку», но пальцы подрагивали, и никак не выходило.

— Пользуйся, Михаил Андреевич, — я протянул ему вся пачку сигарет. — Трофейные, немецкие. У снайпера забрал вместе с винтовкой.

— А тебе что, не нужны? — не спешил радоваться тот.

— Не курю. Дыхалка мне нужна, чтобы выстрел ровнее был и ползать легче.

— Спасибо тебе, Сотников. — Потапов взял пачку, потом вдруг протянул мне руку, крепко пожал. — Большое тебе спасибо.

— Да не за что, лейтенант. Нашёл за что благодарить — за папиросную бумажку да горсть немецкого табака.

— Да нет, — мотнул головой Потапов, пока что не отпуская моей руки. — За всё другое. Тот пулемётный расчёт ты спас, а они ведь держали важную точку, прикрывали фланг от атаки. Немцы опять с фланга на дом пытались лезть. Кабы не ты — несдобровать бы нам.

— Такая у нас с тобой работа, товарищ лейтенант, Родину защищать — улыбнулся я. — Где мы сейчас насмерть стоим, там сейчас и Родина.

И мы ещё постояли так, в темноте, не разрывая крепкого мужского рукопожатия.

Глава 25

Майор Эрих Шмидт, полевой заместитель полковника по боевой подготовке и командир штурмового отряда, стоял навытяжку посреди штаба, в двух шагах от письменного стола, и морщась, слушал нотации Лангенау.

— Майор, от вас опять разит перегаром, как от старого прусского капрала. Какой пример дисциплины вы подаёте солдатам?

Небритый, широкоплечий, с обветренным угловатым лицом, Шмидт разительно отличался от лощёных офицеров вермахта, что обычно обитали в любых штабах. Но облик выдавал в нем военную косточку, за что Лангенау его и ценил — Шмидт был настоящим хищником, умелым и хладнокровным бойцом, из тех, кто на передовой стоит десятка штабных франтов. Только одно изрядно злило полковника: этот же самый майор, его правая рука, питал непомерную слабость к хорошему алкоголю в изрядных количествах, а крепкие сигареты почти не выпускал из прокуренных, пожелтевших пальцев. Но особенно полковника бесило, что майор просто терял голову, когда ему в руки попадался трофейный русский «Казбек» или «Беломор».

— Виноват, герр оберст, обязательно исправлюсь, — икнув, устало отозвался майор. — Наша кампания в этом городе изрядно затянулась. Фюрер утверждал, что мы сотрём Сталинград с лица земли за считаные дни. А мы уперлись в какие-то сраные развалины и топчемся тут почти месяц. И добрая выпивка — это, изволите ли знать, единственное здесь развлечение и возможность расслабиться. Ведь нормальных женщин, как во Франции, готовых на все ради храброго немецкого офицера, тут нет совсем! Ну, не считая того, чтобы бить русских, — это я тоже люблю. Да только в последнее время до них и не доберёшься. И потом этот снайпер, «Призрак». Из-за него уже в полный рост по траншее не пройти, даже в нашем тылу.

— Призрак — это ваша забота, — отрезал Лангенау. — Приказываю вам: найти и уничтожить русского снайпера.

— Герр оберст, снайпера может убить только другой снайпер. Этим занят баварский егерь. Уверен, что Призраку недолго осталось.

— Всё обещания да обещания… когда наконец мы возьмём этот проклятый дом, Шмидт? Назовите конкретный срок.

— Вот с этим я к вам и пришёл, герр оберст. У нас всё готово. Начинаем завтра на рассвете.

— По старому плану? — приподнял бровь Лангенау. — Который мы с вами недавно обсуждали?

— Нет. План я изменил, придумал кое-что получше. Если позволите, я вам сейчас все изложу.

Шмидт всё же не выдержал, едва только мог встать спокойно, не по стойке смирно, так сразу вытащил сигарету, чиркнул спичкой, закурил. Подошёл к карте, разложенной на столе, и принялся рассказывать свой замысел — по нему дом надлежало взять не в долгом кровавом бою, а за считаные минуты. Ведь у майора был припасён для этого отменный козырь.

Лангенау слушал внимательно, хмурился, вглядывался в карту. Потом губы его тронула улыбка, и с каждым словом заместителя полковник улыбался всё шире и каждый раз одобрительно кивал.

— Похвально, Шмидт. Ваш туз в рукаве, надеюсь сыграет. За это надо выпить.

Он достал из шкафчика хрустальный графинчик с прозрачной жидкостью, две рюмки.

— А как же мой перегар, герр оберст? — осторожно усмехнулся Шмидт.

— К чёрту, дорогой Эрих. К чёрту все эти условности. Мы на войне.

— Только за победу наперёд пить — дурная примета.

— Я не суеверен, Эрих, — Лангенау разлил шнапс. — А план, что вы предложили, таков, что проиграть по нему невозможно. Завтра на рассвете мы возьмём этот проклятый «Дом на костях».

Полковник поднял рюмку. Свет керосиновой лампы гулял по граням хрусталя, бросал янтарные блики на карту, где синим карандашом жирно обведён один-единственный дом — заноза, что вот уже который день не давала надежно сомкнуться участку фронта в самом центре Сталинграда.

— За скорую победу, — проговорил Лангенау.

— За победу, — отозвался Шмидт.

Хрустальные рюмки столкнулись с тонким чистым звоном, и звук этот на миг словно заглушил далёкий гул канонады за окнами, затянутыми брезентом.

Весь следующий день я отсыпался. Командир и бойцы понимали, каково снайперу целыми сутками напролёт ползать на брюхе по немецким тылам, и не беспокоили меня, дали восстановить силы. Лишь в полдень Таня тихо тронула меня за плечо, принесла похлёбки. Я проглотил её и завалился спать дальше, устроившись в тихом дальнем углу под лестницей, на ворохе немецких шинелей. Немцы пока не лезли на дом, но я нутром чуял — что-то готовится.

Проснулся уже затемно, и от того, что кто-то навис надо мной. Рука сама дёрнулась к ножу на поясе.

— Полегче, полегче, Скрипач, — хохотнул Ванька. — Это ж я, твой кореш.

— Ты чего здесь? Случилось что? — нахмурился я, озираясь. Но нет, грохотало где-то вдалеке, на дом никто не лез.

— Да вот, всё жду, когда у тебя харя треснет. Спишь и спишь.

Я зевнул, сел.

— Снайпер, Ваня, отсыпается на несколько суток вперёд.

— И как это ты так могёшь? — воскликнул Морячок. — Шоб я так жил!

— Привычка.

Откуда у меня эта привычка, я, понятное дело, умолчал. Лишь вспомнил, как в той жизни на долгой лёжке выслеживал вражеского снайпера почти трое суток, практически не сомкнув глаз. И выследил, потому что он уснул и потерял бдительность, а я выдержал.

— А ты чего тут караулишь? — спросил я.

— Да наши ужинать собрались. Послали тебя будить. Гляжу — сопишь, как барсук в норе. Жалко, думаю, будить. Может, у самого совесть проснётся. А гляжу — нет у тебя совести.

— Есть совесть, — улыбнулся я. — Но где-то глубоко спряталась. И потому не всегда ей пользуюсь. По обстоятельствам надо действовать, так устав учит. Ха!

Мы ещё перекинулись шутками-прибаутками. Я поднялся, сходил к бочке, умылся, черпая воду каской, и пошагал в основной зал. Там весьма аппетитно пахло.

— Мать моя русалка-баба, а чего это вы тут накашеварили? — Ванька принюхался и сглотнул.

Бойцы уже изготовили «к бою» котелки и ложки. В погнутой огромной алюминиевой кастрюле с корявой надписью на боку «Б-1», что притащили из разбитой столовой и поставили на кирпичи, под которыми тлела щепа, что-то и впрямь аппетитно булькало.

— Именем наркома Микояна! Только бы не крысы! — Ванька опасливо заглянул сверху. — Надеюсь, Саян новых не наловил.

— Уха это, — гордо возвестил Коровин, помешивая бульон.

— О-па-на! Ушицу я уважаю, — оживился Ванька. — Только речка от нас далече. Где рыбку-то взяли?

— И не просто рыбку, — крякнул довольный Коровин. — Сом, царь-рыба. Оглушило с утра его бомбой в Волге, здоровущий такой, всплыл кверху брюхом, на переправе и подобрали. Ротный распорядился кусок нам отдать. Во-от такенный сомина был. Почитай телок, а не рыбина.