Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 58

Я нашёл тонкую проволочку, продел её в отверстие рычага, туда, где прежде сидела выдернутая чека, и закрутил усики. Теперь рычаг вместо моих пальцев держала проволока — гранату можно отпустить, не рванёт. Я сунул её в карман.

Рудольфа надо срочно вытаскивать, если грудь не перевязать, он истечёт кровью. Немецкий солдат смотрел на меня огромными, расширенными глазами, полными разом и надежды, и страха. Видно было, хочет что-то сказать, но я всякий раз мотал головой и прикладывал палец к губам.

Молчи, молчи, ни звука!

Со стороны Мамаева кургана в эту самую минуту начался артобстрел. Били то ли правее, то ли по центру города — не разобрал, да и неважно. Только и сверкнула мысль: это вовремя. Пользуясь этим адским шумом, всунул Рудольфу в зубы щепку, показал жестом: кусай, что хочешь делай, а молчи. Росту в нём было много, а весу — всего ничего. Над головой с характерным шелестом проносились снаряды, а потом слышались взрывы где-то поодаль. Под этот грохот я вытащил его из воронки и поволок за собой ползком. Выходило медленно, однако мы продвигались. Короткий передых, уже и не знаю, для себя или для раненого. Слышу, как в зубах у Рудольфа скрипит деревяшка. Но он молодец — ни звука, ни стона.

Тащу дальше. Вот удобное место: обломки плиты, привалившиеся к груде кирпича, — своего рода бруствер буквой «Г». Укрывшись там, я достал гранату, вытянул проволочку и зашвырнул «эфку» снова в ту самую, покинутую нами воронку.

Взрыв!

Всё. Пусть теперь снайпер думает, что это Рудольф ослаб, отпустил рычаг и подорвал сам себя. Ещё минут пять я прислушивался. Тихо.

Тогда я расстегнул Рудольфу китель и взялся за перевязку. Достал перевязочный пакет. Рана на груди оказалась неглубокой, если стянуть хотя бы бинтом с тампоном, то у Рудика появится шанс. Странно — неужто слабо ударил снайпер? Да нет. Я понял, в чём дело: нагрудный карман у Рудольфа был набит какими-то свёрнутыми бумажками, они и смягчили удар.

Рудольф поймал мой недоумённый взгляд и прошептал на своём:

— Это письма маме. Писал, но не отправлял. Носил… с собой.

Я разобрал его речь — уроки Тани не прошли даром. Да и сил у Рудольфа на трудные слова нет, так, угадывалось пунктиром.

— Тише, молчи.

Я снова сунул ему деревяшку в зубы: перевязывать приходилось в неудобной позе, так что не до аккуратности, наверняка ему больно. Раны под ключицами уже запеклись, в срочной перевязке не нуждались, да и не сумел бы я их толком обработать в таких условиях.

— Ну, Рудик, — шепнул я. — Выживешь. Если поутру свои тебя не шлёпнут за саботаж, да снайпер сюда не вернётся.

Говорил я по-русски, он не понимал. Я вздохнул. Удачливый ты парень, авось повезёт. А потом перешёл на немецкий, через пень-колоду:

— Если выживешь — может, ещё свидимся. Много смерти, надо кончать. Вы всё одно проиграете рано или поздно. Станешь нам помогать — всё это закончится скорее. И письма матери писать не придётся. Лучше поговорите с ней так.

Не знаю, понял ли он хоть что-то, но всё кивал, стискивая зубами щепу. Закончив перевязку, я оттащил его поближе к немецким позициям и оставил там. Рассветёт — немцы найдут, заберут своего. А что с ним дальше станется, одному Богу ведомо.

Но я знал одно: этот парень нас точно не выдаст. Нынче он доказал это такой ценой, какую не каждый заплатит. А смерть его не забрала — потому что я успел.

Сам же направился к лазу. На сегодня охота была окончена. Я уже двое суток толком не ел, и вода у меня вся закончилась. Но об этом думал уже на ходу, ввинчиваясь в знакомую ржавую темень трубы.

Наши в доме не спали. Хлопотали у того раненого, что спасла и перевязала Таня.

— Живой! — воскликнул Ванька, завидев меня. — Живой, чертяка! А мы уж думали…

Бойцы радостно обступили меня, жали руку, Ванька тряс сильнее всех.

— Скрипач вернулся!..

Я разглядел того раненого и сразу его узнал. Вот, значит, кого на парашюте сбросили. Краснов полусидел-полулежал у стены, привалившись, и теперь слабо улыбнулся мне.

А пуще всех радовалась моему возвращению Таня. Казалось, вот-вот кинется на шею, но нет, постеснялась бойцов. Подошла, тихо прошептала:

— Ты выполнил приказ?

В голосе её сквозила грусть.

— Нет, — коротко и почти на ухо ответил я.

Объяснять при всех не стал. И Таня не стала пытать, только глянула на меня с затаённой надеждой.

— Ну что, Сотников, — подошёл Потапов, крепко пожал руку. — Докладывай.

— Давай отойдём, командир. Есть у меня на счету кое-какие немцы.

Теперь, будучи официально снайпером, я обязан был докладывать командиру о каждом убитом фашисте, а Потапов — вести снайперский счёт, заносить в особую книжку. Книжки, правда, у нас в доме не водилось, и лейтенант записывал всё в тот же свой блокнот.

Мы отошли в дальний тёмный угол. Я рассказал ему всё: как Рудольф ценой собственной жизни пошёл против своих же, спас и Таню, а с нею, стало быть, и парашютиста. Как своим отчаянным броском сорвал выстрел снайперу, которого Рудольф назвал баварским Охотником, и кто оставил его умирать с гранатой в руках — и как я вытащил его, обезвредил ловушку и отволок под шумок поближе к немцам, чтоб подобрали свои.

— Так, — Потапов почесал затылок. — Ну и дела… Как же я это доложу?.. Могут против тебя вывернуть, у нас всякое бывало. Слушай, я так скажу: считаю, ты поступил правильно. Только давай уговоримся — Рудольфа ты просто не нашёл. Не более того. А приказ, считай, частично выполнен.

— Какой приказ?

— А вот, полюбуйся.

Он подсветил трофейным фонариком сложенный листок. Это была листовка — «Памятка снайперу», первый официальный документ по снайперскому делу, что дошёл до нас в Сталинграде. В ней говорилось, что Военный совет фронта издал приказ о развитии снайперского движения, о том, чтобы необходимо шире использовать метких стрелков в борьбе с врагом.

«Снайпер! — говорилось в памятке-листовке. — Уничтожай вражеских офицеров, веди охоту на разведчиков, наблюдателей, связистов, артиллерийских корректировщиков. Разбивай их наблюдательные приборы, ослепляй противника. Отучи врага ходить в полный рост, заставь его ползать на брюхе, сей панику среди солдат. Пусть само твоё присутствие вселяет в него страх».

— Видал? — проговорил Потапов, похлопав меня по плечу. — Так что ты, Сотников, действовал в соответствии с приказом командования.

Я взял листовку, перечитал ещё раз. Конечно, и без неё я знал, что должен делать, — всё-таки я человек из другого времени, и снайперское ремесло мне знакомо не понаслышке. Но одно дело — проявлять инициативу, ничем не подкреплённую, а совсем другое — наглядно удостовериться, что действуешь по воле командования. Теперь у меня была большая свобода и самостоятельность, и от этого на душе делалось хоть немного радостнее.

Потапов закурил, помолчал, потом задумчиво спросил:

— Как думаешь, Скрипач, выживет немчик? Или его свои… того?

Он не договорил.

— Не знаю, командир, — честно ответил я. — Правда, не знаю.

— А, что там, коли не дурак — выпутается, — невесело хмыкнул лейтенант. — Хотя молодой он ещё, глупый. Сунулся, говоришь, под нож с голыми руками. — Он помолчал. — Ну сам виноват… а ведь никто его на нашу землю не звал.

Но последнюю фразу проговорил он без злобы, скорее устало. Будто сам своей хмуростью отгонял тоскливые мысли об этом нескладном парнишке, что нынче доказал: он с нами.

— А может, — вдруг добавил Потапов, — надо было его в плен взять, к нам приволочь?

— Не дотащил бы я его, командир, — сказал я. — Растряс бы по дороге, в трубе. До нас далеко, а до немцев — рукой подать. А так у него есть шанс не истечь кровью и дожить до утра. Свои подберут.

Потапов кивнул, затянулся, и огонёк папиросы на миг выхватил из темноты его усталое, посеревшее лицо.

— А что с Красновым будет? — спросил я. — Он же, выходит, к немцам в плен попал.

— Не знаю. Это уж особисты будут решать.

— Недолго сержант, выходит, в плену пробыл. Его сразу почти на парашюте скинули. Как так вышло-то?