Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 56
Когда рассвело, Охотник приказал Рудольфу смотреть в бинокль над кромкой воронки, не двигаясь, осматривать местность, и каску не снимать ни в коем случае. А на себя Краус набросал веток полусгоревшего дерева, умело слился с кучей мусора у другого края воронки и сделался совершенно невидим.
Рудольф думал, что так оно и нужно, и даже не понял, что он теперь — приманка. Что, если русский снайпер выйдет на охоту, как рассчитывал Краус, то быстро вычислит немецкого наблюдателя над кромкой — блеск оптики и четкий бугорок каски выдадут его. И тогда сработает «козочка». Этот приём Краус применял ещё до войны: чтобы выманить хищника, привязывают у его тропы козлёнка. На блеяние жертвы зверь и выходит.
Солнце поднялось, перевалило за полдень. Где-то грохотали взрывы, шли бои, а отсюда был виден только дом. Тот самый дом, где осталась Таня. Рудольф украдкой пытался разглядеть её в выбитых окнах, хоть и знал, что тщетно: русские осторожны, к окнам с этой стороны не подходят.
— Долго ещё мы будем здесь, господин Краус? — тихо спросил Рудольф.
— Тише, — шикнул унтер-офицер. — Столько, сколько понадобится.
У Рудольфа затекла спина, отнимались ноги и руки. Спасибо, день выдался солнечный, и он не закоченел на холодной земле. Правда, к хребту будто сковородку с огня приложили, но это ничего. Ничего. А Охотник, когда Рудольф изредка кидал на него взгляд, будто перестал даже казаться живым человеком, лежал так смирно, неподвижно, словно не страдал от неудобств. Может, он и не был человеком, может, весь он — только изготовленный к выстрелу механизм?
«Странное дело, — размышлял Рудольф. — Неужто оно того стоит — столько мучений, чтобы убить одного-единственного человека? Этого Скрипача?» Скрипач, к слову, показался ему не таким уж плохим — не чета тому, в бескозырке, что вечно на него покрикивал, а однажды пнул пониже спины, как грубый бюргер уличную шавку.
Впрочем, понятно было, отчего командование вызвало Охотника. Рудольф догадался: лаз, что он копал и которым частенько ходил Скрипач, использовался и для охоты на его сотоварищей. Слыхал Рудольф и о том, что у русских объявился снайпер, прозванный Призраком Сталинграда.
«Ну да, конечно, — думал теперь, мучаясь от невозможности переменить позу, он. — Это же Скрипач. Он и есть, несомненно».
И почему-то Рудольфу не хотелось, чтобы Охотник убил Скрипача. Странное дело, но в глубине души он желал обратного — чтобы Призрак Сталинграда уничтожил Охотника.
«Нет, нет», — замотал он головой, отгоняя недозволенные мысли. — «Противник не должен и не может побеждать».
— Что ты там бормочешь, рядовой? — зло прошипел Краус. — Тише. Призрак может быть близко.
Но того, что случилось дальше, не ожидал никто из них.
Пролетевший странно низко самолёт вдруг выбросил человека на парашюте. Самолёт был немецкий, и Краус не вскинул винтовку на парашютиста. А тот опускался медленно, и вдруг его отнесло порывом ветра, упал он на нейтральной полосе, между их воронкой и домом. Он явно был ранен, Рудольф сочувственно поморщился, наблюдая за тем, как он с трудом освободился от ремней строп и заполз в какую-то расщелину. Но не кричал и не звал на помощь — будто смертельно раненный зверь, что забился в нору, чтобы тихо умереть, никого не потревожив.
А в доме, наоборот, началось движение. Показалась стереотруба. Потом в оконном проёме мелькнула она.
Таня!..
Сердце у Рудольфа заколотилось, отдало в виски. Потому что Охотник медленно повёл стволом и нацелился на дом.
Прошла минута или две.
И тут произошло неожиданное. Из-за угла дома показалась она, Таня. Она ползла, удаляясь от дома, и на рукаве у неё белела повязка с красным крестом. Добравшись до раненого парашютиста, склонилась, открыла перевязочный пакет.
А Охотник тихо, без всякого выражения проговорил:
— Смотри, Фогель. Сейчас кое-что произойдёт. Это отличная возможность выманить Призрака. Ты многое мне рассказал, и я информацию усвоил. Теперь я знаю, как трепетно ваш Призрак относится к этой вашей Тане.
Рудольф вздрогнул от ужаса. Только сейчас до него дошло, сколько лишнего он наболтал. Что этот страшный человек выпытывал всё про его плен не ради минутной болтовни и уж точно не из сочувствия к злоключениям какого-то мальчишки, а нарочно, целенаправленно.
«Вот дурак, вот дурак, — обмер Рудольф. — Боже, что же я наделал!»
— Но, господин унтер-офицер, — пролепетал он. — Стрелять по медикам… это же кощунство. На ней красный крест. Гуманитарная миссия.
— Запомни, Фогель, — холодно проговорил снайпер, не отрываясь от прицела. — На охоте все средства хороши. Я никогда не гнушался отстреливать медиков. Только её я не убью сразу. Я выстрелю в живот. Это очень болезненное ранение. Она проживёт ещё какое-то время и будет кричать от боли, с простреленными кишками не удержишься, вот и она станет звать на помощь. Если была голодна и желудок пустой — протянет чуть дольше. Если поела — умрёт часа через два.
И Охотник припал к оптическому прицелу.
Рудольф понял, что у него нет даже секунды. Он не успел даже произнести ещё одного аргумента: русские, собирался он сказать, не стреляют по нашим фельдшерам. Но не теперь. Нет времени. А что хуже всего, его не услышат…
Палец охотника уже лёг на спусковой крючок, ствол смотрел туда, где склонилась над раненым Таня с белой повязкой на рукаве. Ещё мгновение — и пуля войдёт ей в живот, и она будет умирать на холодной земле долгой, мучительной смертью. Белые кудри будут размётаны в этой красной пыли…
И Рудольф сделал то, чего сам от себя не ждал.
— Нет! — крикнул он и, скатившись на самое дно воронки, бросился на кучу мусора, под которой засел Краус.
Он шёл на снайпера с голыми руками. Даже не было времени вскинуть автомат. И знал, что идёт на смерть. Потому что у Охотника всегда под рукой был нож — старый, остро отточенный охотничий нож с удобной широкой рукоятью. Рудольф видел, как Краус управляется с ним, как держит, когда они ползли сюда в темноте. Против такого человека у тщедушного писаря с пустыми руками не было ни единого шанса.
Но он всё равно бросился. Потому что иначе не мог.
И в этот короткий миг, пока он летел на врага, в голове его мелькнула мысль — та, что сжала ему сердце холодной тоской. Мысль-прощание.
«Прости, мама, что не увидишь больше своего сына. Прости. Но иначе я не мог. Я ни разу за всю эту войну не выстрелил в человека, и не хочу, чтобы из-за меня погибла та, что не сделала никому зла. Передай привет Грете. Я люблю вас».
Краус почуял движение за спиной в последнее мгновение. Палец чуть дёрнулся, но выстрел всё же грянул. А Рудольф в тот же миг навалился на охотника всем своим тощим телом, вцепился в него мёртвой отчаянной хваткой.
Рука охотника метнулась к поясу. Ровно туда, где был прицеплен нож.
Глава 24
Я выбрал удобную позицию, замаскировался и наблюдал в бинокль — видавший лучшие времена, изрядно побитый жизнью, шестикратный «Б-6». Отсюда просматривались и дом Потапова, и немецкие позиции, и подходы к ним. Вот и хорошо. Я лежал и ждал, ждал, ждал.
Мимо, за немецкими развалинами, прошли двое связистов, которые деловито тащили катушку с кабелем. Где-то мелькнула голова рядового на перекуре. Но я не обращал внимания — это ерунда, мелочи. Теперь я стал дивизионным снайпером, и размениваться на простых солдат нельзя. Попадётся стоящая цель — офицер, унтер, корректировщик — вот тогда обязательно уничтожу. А обычный пехотинец не стоит того, чтобы засвечивать хорошую позицию, ведь её нужно сразу менять после единственного снайперского выстрела — два раза давить на спуск с одного места смерти подобно.
Потому я лежал, наблюдал за движением, присматривался и запоминал местность, определял ориентиры и расстояния, прокручивал в памяти каждый обломок, каждую воронку, все, что может пригодиться, когда буду передвигаться ночью на ощупь.
И тут заметил: из дальней воронки на нейтральной полосе торчит серая каска. Фриц какой-то глядит в бинокль, а автомат болтался за спиной.