Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 55

— То-то и странно, — нахмурился лейтенант.

— А ничего странного, — выдал старшина. — Думаешь, просто так отпустили? Показать хотят: вот, мол, лучшего вашего разведчика взяли. И небось рассчитывают, что мы его сами и шлёпнем. Знают ведь, как у нас бывает с теми, кто в плен попал.

Ещё мгновение все молчали, будто бы не знали, что ответить.

— Была не была, — махнул рукой Морячок. — Я пойду, вытащу. Командир, можно?

— Нет, — отрезал Потапов.

— Да что же вы за человек такой, Михаил Андреевич! — Таня повернулась к нему. — Он же не дотянет дотемна, кровью истечёт. И вы будете здесь сидеть? Перевязать надо. Тогда я пойду.

— Таня, запрещаю. Как командир запрещаю. Это опасно.

— Не можете вы мне запрещать, я не боец РККА и присягу не принимала, и в штате у вас не числюсь, — она вскинула подбородок. — Может, и санинструктор, но внештатный. Перевяжу, чтоб не истёк, чтоб до ночи дотянул. Не станут они стрелять в безоружного санинструктора. Не совсем же они звери.

Наступила тишина. Никто не смел ни отговорить Таню, ни поддержать. Никто не знал, станут ли немцы стрелять по девушке с санитарной сумкой. Всякое бывало. А что они звери — это каждый знал. Только Тане об этом пока не сказали.

И всё же по-своему девчонка была права: шанс, что не тронут, был. Пусть и совсем невеликий.

Таня жгла командира взглядом, не отводя глаз, и Потапов наконец сдался.

— Хорошо, — буркнул он и тут же повернулся к своим: — Бабаев, Стрельников, Семибородов — занять позиции. Пулемётному расчёту приготовиться. Будем прикрывать.

Таня повязала на рукав когда-то белую полоску с красным крестом, повесила через плечо сумку из-под противогаза с перевязочными пакетами и пузырьком йода и, пригнувшись, двинулась к окну.

Одно из окон было разворочено снарядом — там до земли всего ничего, да и выходило оно с торца, не на все немецкие позиции. Таня словно лань перемахнула через проём, спрыгнула, тут же припав к земле, пригнулась пониже.

— Танюш, — прошипел Ванька, не сводя с неё глаз. — Ты только не поднимайся, низко-низко ползи. И если палить начнут — сразу назад, слышишь?

Но Таня уже не слышала. Она ползла к раненому. Ванька возмущённо обернулся к командиру:

— Ну товарищ командир! Меня бы послали, меня! Она же девчонка, что она может?

Повисла тягостная тишина. А когда Потапов собрался отвечать, то проговорил негромко:

— Может, Семибородов. Она теперь не девчонка. Она советский, наш санинструктор, что ползёт спасать раненого под пулями. И, если все выйдет как надо, она поболе нашего сможет.

— Ой, ой, беда… — выдохнул Коровин. — В самую пасть девку заслали-то… Тьфу…

— Верьте в нашу Танюшу, братцы, — добавил Потапов тише.

Бойцы молчали, а в воздух наполнился особым ощущением, самым тревожным из всех, — когда боишься не за себя, а за другого. В горячке боя себя порой и не жаль, а вот за Таню теперь переживал весь взвод, глядя, как мелькает её гимнастёрка среди обломков, как она упрямо подбирается к раненому.

Даже Ванька притих. Только шмыгнул носом да быстро утёр рукавом выступившую на виске испарину.

Таня ползла метр за метром, прижимаясь к земле, огибая воронки и битый кирпич. Немцы не стреляли — пока не стреляли. Они смотрели. Десятки глаз из-за развалин следили за тонкой фигуркой с красным крестом на рукаве, что ползла по простреливаемой нейтралке к парашютисту. И от этого молчаливого вражеского внимания делалось гораздо страшнее, чем от пальбы.

Вот она добралась до рытвины, скользнула вниз, к Краснову. Вот склонилась над ним, и заработали её руки, разрывая перевязочный пакет. Жив, значит. Успела.

— Неужто пронесет? — выдохнул Коровин.

Рудольф получил новое задание — сопровождать странного человека. Странного по мнению самого Рудольфа: одет тот был в защитный маскировочный костюм, совсем не похожий на военную форму. Звали непонятного человека Фридрих Краус, и при нём была винтовка с оптическим прицелом — вроде того, что Рудольф приметил у красноармейца по прозвищу Скрипач, только прицел у Крауса был другой, как показалось Рудольфу, заметно большего размера, наверное, получше увеличивал. Впрочем, в прицелах Рудольф ничего не смыслил, да и в винтовках не особо разбирался, знал только свой маузер, девяносто восьмой. У Крауса был такой же карабин, но снайперский, с пристроенной сверху оптикой.

А ведь Рудольф за эти дни расслабился, решил, что судьба снова ему улыбнулась, раз выжил, — а ведь выжил, вернулся из плена, хоть и не оставили его теперь, как прежде, писарем при штабе, а в пехоту отправили, и всё-таки где-то в душе он тогда решил: пережито это, значит, он везучий. Но он так горячо рассказывал, как обманул большевиков и сбежал, как те захватили дом, где он был со своим подразделением, что на его россказни махнули рукой. Может, поверили, а может, выручило его происхождение. И вот теперь он снова должен был всю ночь пробираться к русским позициям — вместе с этим человеком, что называл себя не иначе как охотником на людей.

Странно это звучало. Не снайпер, не стрелок — охотник на людей. И от одного такого словосочетания у Рудольфа делалось скверно на душе. Сам он за всю войну не сделал ни единого выстрела по человеку, а с этим охотником, выходит, теперь должен был мотаться по развалинам, показывать местность, рассказывать. Местность он и впрямь изучил весьма изрядно — пока сидел в доме, пока его гоняли на вылазки собирать боеприпасы. Да только совсем не хотелось ему раскрывать перед охотником эти чужие секреты.

Потому что знал: тогда пойдёт охота на тех, кто в доме. А там… Вот только приказ есть приказ.

Рудольфу выдали бинокль, а вместо карабина — автомат, и приставили к этому странному человеку, от которого даже на расстоянии веяло смертельным холодом и нездоровой охотничьей страстью.

Пока они пробирались, темнота стала редеть — занимался рассвет. Наконец, попалась подходящая воронка, и они сползли на её дно. Правда, охотник всё время недовольно фыркал — мол, ползает приданный ему Фогель совсем плохо. Но Рудольф с этим не спорил, да и вообще помалкивал, хотя считал, что ползал он теперь очень даже сносно, научился в трубе.

— Запомни, Фогель, — тихо проговорил Фридрих. — Снайпер никогда не прячется в воронке. Это самое очевидное место для снайпера противника.

— А мы… разве караулим снайпера? — недоумённо спросил Рудольф.

— А ты думал, белочек пострелять вышли? — скривился в усмешке Краус.

— Но вы же сами сказали — это очевидное место, нам здесь нельзя оставаться, господин унтер-офицер.

— В том-то и дело. Мы вышли против настоящего профессионала. Он нипочём не подумает, что мы выбрали очевиднейшую позицию, — будет считать, что мы умнее. Да он пока и не знает, что я здесь. А узнает — тем более решит, что мы прячемся хитро, а не в воронке

— Однако мы рискуем. А если русский снайпер не так умён, как вы считаете?

— Ну ты же его видел, рядовой, вот и расскажи о нём все, что знаешь.

Краус прищурился и посмотрел так, что Рудольф поёжился. И делать нечего — начал рассказывать. Выложил всё без утайки: врать он не слишком умел. Хоть в последнее время и приходилось — лгал ради спасения, ради того, чтобы мать снова увидела сына. Но теперь, видно, чаша лжи переполнилась, и слова сами полились — не заткнешь.

Он рассказал всё, что знал. А знал немного. Что Скрипач — молодой, отчаянный красноармеец, и что одежда у него какая-то странная, вся из лохмотьев, вываленная в саже и кирпичной пыли, наскобленной ножом. Что возрастом он примерно как сам Рудольф. И что, когда Скрипач говорит, его слушают все бойцы, и даже их командир порой делает так, как тот сказал, — а это удивительно.

— Вот как? — шёпотом проговорил Фридрих.

И стал спрашивать ещё и ещё про то, что Фогель делал в плену, как с ним обходились. Казалось, от скуки, чтоб скоротать время. А Рудольфу столько дней не с кем было перемолвиться словом, что он выложил всё, что накопилось, и не подозревал, что умный, расчётливый охотник выведывает совсем другое. Что ему наплевать на чувства Рудольфа, на то, как с ним обращались, наплевать на самого Рудольфа. Учить его охотник ничему не собирался. Рудольф нужен был ему для иной цели, о которой парень не догадывался.