Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 53

Всё моё внимание было приковано к снайперскому наблюдателю. Винтовки при нём не было — на ремне болтался автомат да бинокль в чехле. Я вел его и не торопился, ждал, пока он доползёт до товарища: когда оба окажутся в одном месте, мне сподручнее будет сделать два выстрела подряд, не уводя далеко прицел.

Наблюдатель скатился в воронку и принялся доставать перевязочный пакет, чтобы помочь раненому. Ну вот и всё. Ауфидерзейн, господа снайперы… Жму на спуск.

Прогремел выстрел.

Пуля бьёт в лопатку наблюдателю, дробит кость и выходит из груди. Я вижу, что он с размаху ткнулся лицом в землю и больше не шевелится.

Теперь, наконец, раненый снайпер сообразил, что по ним работает чужой стрелок, что кто-то зашёл к ним с тыла. Немного оклемавшись, он лихорадочно схватился за винтовку. Но и я уже готов: передёрнул затвор и, особо не целясь, выстрелил. Пуля прошила ему плечо. Снайпер вскрикнул, выронил винтовку, попытался ползти, но выходило не очень хорошо.

А мне доставляло мрачное удовольствие смотреть, как эта мразь силится выжить, как осознание близкой смерти накрывает его, сковывает, делает движения суматошными и бесполезными, как у мушки, вязнущей в смоле.

— Это тебе за наших пулемётчиков, гад, — передёргиваю затвор и теперь целюсь не спеша, тщательно выбираю точку, как в тире.

Бах!

Снайпер утыкается мордой в землю, голова «истинного арийца» пробита. Второй готов.

Немцы между тем снова попытались взять наше пулемётное гнездо. Поймали паузу, когда расчёт менял ленту и пулемет на время смолк. Один особо ретивый пехотинец рванул вперёд с гранатой. Ещё секунда-другая — и он выйдет на расстояние броска. В пальцах зажата немецкая колотушка на длинной деревянной ручке — такую швырнуть можно подальше обычной, да и сам бросок при должной сноровке выходит точнее.

Беру его на прицел. Унимаю желание скорее дёрнуть пальцем спусковой крючок, потому что знаю: как ни горит момент, спуск должен быть плавным. Малейшее подёргивание фалангой уводит ствол вбок — снайперы зовут это кивком. Вот фриц замахивается, на миг приостанавливается, чтобы швырнуть подальше что есть силы… и в это мгновение я холодно и методично дожимаю спусковой крючок маузера.

Выстрел!

Руки немца взлетают в предсмертном беспомощном взмахе, граната падает ему прямо под ноги. Сам он валится наземь, и через пару секунд грохает взрыв. Осколки достают еще двоих, что бежали рядом, и кладут их подле убитого.

А вот и пулемёт застрекотал — ленту, наконец, сменили. Я уходить не торопился, принялся помогать. Методично выбивал серые фигуры, что искали укрытия за кусками стен, в рытвинах, за любым бугром. От пулемёта им спрятаться удавалось, а от меня — нет. Я едва успевал заряжать патроны. К маузеру уже приноровился, на заряжание уходили считанные секунды — натренировался на досуге в доме Потапова.

Атака окончательно захлебнулась. Остатки фрицев бросились назад. Я снял ещё одного из бегущих, пару отступающих напоследок скосил пулемёт.

— Вот так, ребята, — прошептал я нашему пулемётному гнезду. — Славно сегодня вместе поработали. А теперь мне надо до воронки добраться. Не подстрелите уж меня ненароком.

Слышать они меня, понятно, не могли, и я всё же принял все меры предосторожности. Спешно переполз, не высовываясь на глаза нашим позициям, добрался до воронки, нырнул, перевёл дух.

Я пока что пробирался не к дому Потапова. Сейчас как раз был удачный расклад, чтобы, как я и обещал полковнику, что говорил о счёте, раздобыть винтовку: забрать её в той воронке у убитого снайпера. И тут меня ждала удача: оружие оказалось не немецким. Под серыми лентами-обмотками из мешковины я узнал знакомый силуэт — наша СВТ-40, самозарядная винтовка Токарева, да ещё и с прицелом ПУ на родном токаревском кронштейне. «Светка», как ласково звали её бойцы.

Я подобрал её, провёл ладонью по ложу. Хороша!.. Винтовка по нынешним меркам действительно передовая: после выстрела не надо передёргивать затвор вручную, как на трёхлинейке, перезарядка идёт сама, пороховыми газами. Магазин на десять патронов, вдвое больше против мосинского внутреннего магазина. Прицел ПУ давал увеличение в три с половиной кратности: короткий, лёгкий и надёжный. Такие потом ещё десятилетиями будут помнить и использовать в мирное время, на охоте.

Правда, радоваться чрезмерно не стоило. СВТ — штука капризная. Грязь не любит, ухода большего требует, чем простая винтовка, так как сложнее устроена. Да и кучность у снайперской «Светки» не всегда та, что у хорошей отборной снайперской мосинки. Всё так, но это на дистанции. Зато в развалинах Сталинграда, где расстояния меж стрелком и целью редко уходят дальше двух-трёх сотен метров, самозарядка с доброй оптикой могла стать подарком судьбы. Особенно после моей полуторакратной немецкой трубочки-«недоприцела» на маузере.

И то, что я нашёл это в воронке вражеского снайпера, не случайность. Немцы «светок» уважали особо. На начало войны своих удачных самозарядных винтовок у них толком не было, и трофейные СВТ они охотно ставили в строй. Видать, и этот убитый снайпер разжился нашей. А теперь я, получается, возвращал «Светку» на Родину.

В груди шевельнулась тёплая и чуть подзабытая радость — азарт мастерового, в чьи руки попал добрый инструмент. На ближних сталинградских дистанциях с этой винтовкой я стану куда опаснее. Теперь второй выстрел не заставит ждать, не надо тратить время, пока я лязгну затвором и выдам себя движением. Просто лежишь и жмешь на спуск.

И патроны. Больше не надо рыскать по убитым немцам, набивая карманы чужими обоймами. К «Светке» подходил наш винтовочный патрон, тот самый, что и к трёхлинейке, и к «Максиму», и к дегтярёвскому пулемёту. Я прижал винтовку к груди. Теперь мы с тобой, «Светка», споём фрицам не одну прощальную песню.

Полковник Курт фон Лангенау курил у окна, плотно завешенного брезентом. Пуще всего хотелось ему откинуть полог, глотнуть воздуха, пусть и пыльного, взглянуть на солнце, на этот проклятый город, ведь в кабинете было сумрачно, да и дышать уже нечем. Но сделать этого он не мог: немецкие позиции терроризировал русский снайпер. Тот самый Скрипач, о котором рассказывал пленный красноармеец. Несомненно, это был один стрелок, Лангенау в том не сомневался.

В дверь постучали.

— Войдите, — не оборачиваясь, бросил полковник.

Караульный распахнул дверь и впустил прибывшего.

Полковник обернулся.

— Унтер-офицер Фридрих Краус, — щёлкнул каблуками вошедший.

Впрочем, щелчка как такового не вышло. Сапоги у него были особенные, не уставные: из мягкой кожи, тёмно-коричневые, с тихими подошвами без подковок. И ходил этот унтер почти бесшумно. Он был невысок и жилист, с потемневшим обветренным лицом, тонкими губами и острым взглядом, выдававшим человека волевого и расчётливого.

— Знаете, для чего я вызвал вас, да и в целом устроил перевод в нашу штурмовую группу? — обратился к нему Лангенау.

— Так точно, господин полковник. Найти и обезвредить русского снайпера.

— Совершенно верно. — Лангенау кивнул. — Этому большевистскому стрелку каким-то образом удаётся пересекать наши позиции, заходить в тыл. Он терроризирует наши войска, выбивает офицеров и миномётные расчёты. А вчера уничтожил обоих моих снайперов.

Это были единственные снайперы в штурмовой группе «Лангенау».

— Справитесь, Фридрих?

Краус на миг задумался — не из-за нерешительности, а прикидывая обстановку. Даже той скупой сводки, что выдал полковник, ему хватило, чтобы прикинуть мастерство противника.

— Время покажет, господин полковник. Но я уверен, эта дичь окажется на моём счету.

— Дичь? — приподнял бровь полковник.

— Дичь, — спокойно повторил снайпер. — Я считаю себя не воином, господин полковник, а охотником.

— Да-да, я читал ваше личное дело. До войны вы были вроде егеря, насколько помню. — Лангенау поморщился, будто припоминая.

На деле он прекрасно помнил, кто этот новый стрелок, но выказывать чрезмерную заинтересованность не желал. Для подчинённых всё должно выглядеть самой что ни на есть рутинной работой, и ни в коем случае не следовало обнаруживать растущую тревогу из-за этого таинственного снайпера, что бесплотным духом появлялся будто из ниоткуда и доставлял прорву хлопот. Да что уж там, просто изводил их!