Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 52

Но сердце снайпера должно оставаться холодным и расчётливым. В нашем деле эмоциям места нет, чем их меньше, тем вернее рука. Только вот беда: я живой человек, не машина, и как ни уговаривал я себя, что Рудольф — враг, что иначе нельзя, что на кону весь наш невеликий взвод, а на душе все равно скребли кошки.

Я уходил в ночь убивать того, кто однажды спас жизнь моему другу Ваньке. А еще — двум разведчикам и мне…

Глава 22

Под покровом ночи я добрался до позиции и укрылся за насыпью, откуда открывался хороший обзор на немецкие тылы. Отыскать там Рудольфа было непросто. По прежним вылазкам я заприметил тропы, какими немцы подбирались к своей линии обороны, но лично про него, конечно, ничего не знал. Так что теперь мне оставалось только ждать да надеяться, что Рудольф пройдёт по одной из них — в составе отделения или взвода. Долговязую, нескладную его фигуру я узнал бы и без оптики, а уж через прицел и подавно.

Сколько придётся выслеживать, бог весть. Может, и вовсе не сыщу. Но вылазка не пропадёт даром: я попутно изучал передвижения немцев, засекал огневые точки, тщательно запоминал, чтобы после доложить Потапову, а уж он нанесёт на карту. Подожду день, два, край — три. Не выйдет убрать Рудольфа — вернусь хотя бы с ценными сведениями о дислокации.

Жаль, стрелять нельзя — выдам себя. Подстрелю кого тут — этим маршрутом немцы вообще ходить перестанут, а то и махом накроют меня миномётами. А руки так и чесались. Вот протащился мимо целый взвод пехоты, с пулемётом, и выдвигался он к нашим позициям. Я вглядывался в каждого. Лиц всех не разобрать, но никто по сложению не походил на Рудольфа даже близко.

«Что ж, ждём», — выдохнул я. И в выдохе этом, как я сам за собой заметил, не было досады, а, скорее, проскользнуло облегчение, что подарила судьба военная тому немчику еще час или день жизни. Но я тут же отогнал эту ненужную мысль.

Где-то правее, на нашем участке, застрекотал пулемёт. Я взял бинокль. В мышиных шинелях, серыми фигурами, немцы пошли в атаку на том участке. Наше пулемётное гнездо прижало их к земле, и атака на время захлебнулась.

И вдруг пулемёт смолк — сразу после одиночного выстрела, что прозвучал куда ближе, чем линия немецкой атаки, будто из-за их спин. Звук почти слился с общим грохотом боя. Ухо обычного бойца ничего не различило бы, но за годы я научился вычленять этот одиночный сухой хлопок из общей мешанины боя. Снайпер. Прикрываясь пальбой пехоты, он аккуратно снял нашего пулемётчика. Вот гнида!..

Немцы снова поднялись в атаку. Пулемёт какое-то время молчал, потом застрочил опять — видно, к нему встал второй номер. Сколько их еще там, в гнезде, я не знал, но раз атаку прикрывает снайпер, рано или поздно он выбьет всех. Допустить этого никак нельзя.

Выполз из укрытия. После короткой перебежки по развалинам нырнул в воронку, огляделся, переполз дальше, заходя по дуге в тыл предполагаемому стрелку.

Бах! Снова выстрел, и снова я вычленил его из общей картины боя. Слух мне от Сотникова достался отменный, куда острее моего прежнего, изрядно поношенного за бурную прошлую жизнь, а мой собственный опыт становился своего рода вычислительным центром, который прекрасно знал, кому какую ноту приписать в этой адовой симфонии.

Я пополз дальше. Каску не взял — она скрадывает звуки, мешает слушать. На голове у меня в этой вылазке красовалась повязка-бандана из куска гимнастерки защитного (в далеком прошлом) цвета. Лицо вымазал сажей и кирпичной пылью, непременно пятнами, разными тонами: они дробят узнаваемый контур лица, и силуэт расплывается, теряется среди камней. Это называется расчленяющей окраской — такую природа подарила, например, зебре, чьи полосы словно бы меняют очертания тела, сбивая хищника с толку. Но я не травоядная зебра, сейчас мне ближе тигр, который маскируется в засаде среди джунглей.

Короткая передышка — и я снова ползу дальше. Затем останавливаюсь, укрываюсь за куском плиты. Хочется юркнуть в воронку, да нельзя — позиция слишком очевидная. Нахожу искорёженную металлическую балку, заваленную сверху обломками, устраиваюсь там, осматриваюсь. Наш пулемёт строчит не так подолгу, но по-прежнему огрызается, хоть и коротко. Фрицы пытаются обойти его, подобраться сбоку. Видно, гнездо заняло выгодную точку и держит её чуть в стороне от наших окопов.

«Уходите, братцы, — шепчу я, зная, что никто меня не услышит. — Тут снайпер работает». Но понимаю: если б даже и мог я чудом до них докричаться, никто не ушёл бы, у них приказ: держать позицию.

Я быстро осматриваю местность перед собой в бинокль. А вот и сам снайпер… Шевельнулся, приподнял голову, сделал знак рукой — подал сигнал наблюдателю. Ага, значит, работает не один. Снайпер залёг в воронку, и теперь он у меня как на ладони. Снять его — дело нехитрое. Но вот закономерность: если сниму одного, то второй, наблюдатель, меня засечёт. А его с моей позиции не разглядеть.

Думал переползти, глянуть с другого ракурса. Только тогда того, что в воронке, мне перекроют перекошенный обломок стены да сгоревший трамвай, вмятый в землю. Вот и думай: брать одного или искать выход на обоих, чтобы прихлопнуть разом. Нет, если брать, то сразу двоих, иначе второй уйдёт и наведёт на меня. Но как выманить наблюдателя? Черт возьми, его я совершенно не вижу.

И тут мне в голову приходит отличная мысль. Достаю из вещмешка осколок зеркала. Ванька подобрал его в доме, ещё хвастался, что подарит Тане — девушка, мол, надо же волосы расчесать, да личико своё глядеть. Но я уговорил отдать осколок мне.

«Ты что, барышня кисейная? — удивлялся Ванька. — Зачем тебе, Скрипач, зеркальце?»

А я объяснил, что снайперу эта вещь бывает гораздо нужнее. И вот теперь осколок лежал в моём сидоре.

Дело в том, что засел я позади немецких снайперов, в их же тылу, а наш пулемёт бил аккурат с противоположной стороны. Если навести его на это место, очередь пройдёт через немецкую пару и переполет её, а заодно прижмёт обоих стрелков к земле, заставит дёргаться. Вот только наводить пулемёт некому.

Значит, организую это дело сам.

Сработать надо аккуратно, самому не засветиться. Я закрепляю осколок в расщеплённой палочке, отползаю чуть в сторону, на открытое местечко. Ловлю зеркальцем солнечный луч и пускаю зайчик прямиком на наше пулемётное гнездо — пусть думают, что там, в немецком тылу, блестит оптика вражеского наблюдателя или бинокль офицера. А сам тут же ухожу за вздыбленный кусок фундамента, что прикрывает меня от пуль своих же.

Прицеливаюсь, выискиваю через оптику воронку с немецким снайпером. Расстояние небольшое. Целюсь тщательно и жду удобного мгновения.

И вот наш пулемётчик заметил блеск. Видать, решил, что засёк немца с биноклем, и врезал длинной очередью прямо на отблеск — в сторону, где залегли немецкие стрелки и где рядом затаился я. Пули защёлкали по камням, проходя над самыми головами снайперов. Тот, что сидел в воронке, заёрзал, пополз в глубину, спасаясь от наших пуль, — но не успел продвинуться и на локоть, как я нажал на спуск.

Бах!

Ухо его брызнуло кровью. Пуля прошла и почти оторвала ухо — в прицеле я видел кровавые ошмётки. Немец вскрикнул, схватился за голову, скатился на дно воронки, что-то крича напарнику.

Мой выстрел утонул в трескотне пулемёта и грохоте боя. Всё выглядело так, будто шальная пуля рикошетом зацепила немца и снесла ему ухо. Он ведь так и не понял, что стреляли сзади, не с наших позиций. Оно и понятно, оглушен был, ведь пуля из снайперки летит быстрее звука. Фриц барахтался на дне воронки, держась за ухо, а кровь течет сквозь его пальцы. И вот — затих, перестал шуметь. Видно, вспомнил, наконец, одно из снайперских правил: ранило — замри, прикинься убитым. Да только поздно спохватился. Теперь оставалось ждать второго.

Полминуты, минута… Как же долго, чего он там ковыряется?..

И вот показался второй. Выбрался откуда-то из завалов и торопливо пополз к напарнику. Наш пулемёт к тому времени смолк — как я позже узнал, в зеркальце он не попал, но раздробил камень, в котором торчала моя палочка с осколком. Ну да теперь это было неважно.