Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 50

— А что, — хмыкнул Ванька. — Гордое название. Это сколько ж мы их костей у этого дома накидали, что они аж так его прозвали. А у нас, — сообщил Ванька, обращаясь ко мне, — Рудольф сбежал. Теперь вот усиленный караул на подвале держим. Ждём, когда фрицы наведаются через трубу, чтоб завалить их вместе с лазом. Одно только меня грызло, Скрипач — трубу-то взорвём, а ты вернуться не успеешь. Но все обошлось… А может, и вовсе не дошёл наш малахольный фашистик до своих. Накрыло его, что ли, миной по дороге.

— Жив он, — ответил я, хотя спать хотелось неимоверно. — Рудик уже с карабином ходит, службу несет.

— Как — жив? Откуда знаешь? Нет, этого быть не может.

— Да почему же? — удивился я.

— А чего ж он своим про лаз не доложил?

— Действительно. Не знаю, — я помолчал. — Видать, понимает: накроют немцы дом — а тут…

Я сделал паузу, скосил глаза на Таню. Она всё поняла.

— Ой, да брось ты, Лёша, — она зарделась. — Думаешь, прямо из-за меня? Ну?

— А из-за кого ж ещё? — воскликнул Ванька и звонко хлопнул себя по лбу. — Ну точно! Вот я балда! Немчура втюрился и заныкал сведения про лаз, якорь ему в клюз и каракатицу на шею!

Потапов слышал наш разговор.

— Сотников, я уже доложил в штаб по телефону, что вы вернулись с разведчиками. Тебя туда вызывают. Документы из портфеля ценные, так что, видать, лично хотят услышать подробности от всех троих.

Разведчики только-только перевели дух, отдышались.

— Ну что, двигаемся, — коротко вздохнув, сказал Краснов.

— Да вы же голодные! — всполошилась Таня. — Поужинайте хоть.

— Там накормят, — отмахнулся Краснов. — А этого, — он кивнул на немца, — надо скорей допрашивать, не то скопытится. Некогда нам здесь рассиживаться.

— Тогда и я с вами, — снова вызвалась Таня. — Я ж переводчица.

Ванька поморщился: ему совсем не по душе была эта Танина прыть, если дело касалось меня. Тоже мне, нашелся Отелло сталинградский!..

— Переводчик уже в землянке ротного ждёт, — сообщил Потапов.

Увидев, как вытянулось лицо у Тани, я её успокоил:

— Не горюй. Ты тут нужнее. Случись чего, ранят вдруг, кто перевяжет?

Не теряя времени, мы выдвинулись к нашим позициям. В этот раз шли налегке — тащить немца Потапов выделил Кузьму и Лешего. У этих двоих, как мне стало известно от Ваньки, вышел крепкий конфликт, а теперь им пришлось работать в паре, волоча пленного на самодельных носилках. Иной подумал бы, что Потапов запамятовал про их раздор, откомандировал первых попавшихся. Но я-то понимал: он нарочно поставил их в одну упряжку, чтобы заставить взаимодействовать, спаять общим делом. Молодец, командир. Вроде бы еще молодой, а уже тонко разбирается в людях.

В землянке ротного уже толпились незнакомые командиры — от лейтенанта до капитана, они сразу взяли немца в оборот. Иваненко горячо пожал мне руку, долго тряс.

— Молодцы! — приговаривал он. — Ох, молодцы!

Поговаривали, что к утру ждут сюда командира полка, то ли с проверкой, то ли еще с чем. Ротный уже доложил наверх о нашем возвращении, а назавтра велел подготовить представление на меня к награде — медали «За боевые заслуги».

Сверкнула на секундочку мысль, как же чудно всё-таки всё сложилось. Медаль эта была учреждена ещё до войны, в тридцать восьмом году, и давали её за умелые и смелые действия в бою, за личную доблесть, что приносила пользу делу.

Признаться, во мне шевельнулось что-то незнакомое. Всю свою прошлую жизнь я относился к наградам ровно, как к простым висюлькам, что звякают на груди. А тут вдруг проняло, ведь такую медаль носили те, кто бил фашиста здесь, на этой земле, кто стоял насмерть у Волги, у Москвы, у Ленинграда. И я впервые за всё время неожиданно в полной мере почувствовал, что не зря судьба забросила меня сюда, не зря отмерила мне такие испытания. Есть, выходит, в этом какой-то неведомый смысл. И я ему буду следовать…

После нас и вправду накормили, зря беспокоилась наша Таня. Иваненко распорядился выдать нам с разведчиками по сто граммов спирта. Краснов протянул ко мне алюминиевую кружку.

— За победу, товарищи.

— За победу, — твёрдо поддержал я.

Спирт обжёг горло, тёплой волной растёкся по нутру, и тяжкая усталость многих дней слегка отступила.

Для ночлега нам выделили отдельную землянку, что было по нынешним меркам просто шикарно. Раньше тут жили минёры, да только недавно их сразу троих и накрыло. Говорят, нарвались на немецкого снайпера, один за другим, и никто не вернулся. Вот землянка и пустовала покамест.

Слово «снайпер» зацепилось у меня в голове. Это по моей части. Нарвались? Значит, немцы перебросили на наш участок особо меткого стрелка, а то и не одного. Троих я уже снял, но это лишь начало. Я знал — из того, что помнил о будущем, — что скоро Сталинградская битва обернётся настоящей войной снайперов. Наше снайперское движение здесь, в Сталинграде, уже зарождалось, а особую массовость наберёт через пару месяцев. И немцы в ответ погонят сюда своих лучших стрелков. Что ж, моя задача — сделать так, чтобы этих лучших у них осталось как можно меньше. Только для этого мне нужна винтовка с оптикой и желательно получше.

Иваненко зашел в нашу землянку, когда мы уже поужинали. И вдруг сказал:

— Ну что, бойцы, а теперь в баню хотите?

— В баню? — я опешил. — Да об этом тут только мечтать приходится. Откуда здесь баня?

— А ребята сделали, — усмехнулся ротный. — Яму вырыли, настил уложили, дыру под очаг организовали. По-чёрному, понятное дело, топится. Камней натаскали — валунов, очаг их раскаляет, потом водой плеснёшь — шипят, ещё как, дыма уже нет, один пар. Только воду беречь приходится, её с Волги таскаем.

И мы с разведчиками, позабыв про усталость, отправились в баню.

Она оказалась незатейливой: вырытая в склоне землянка, такая низкая, что не выпрямишься, с настилом из досок поверх земляного пола. В углу — очаг из камней, раскалённых докрасна. Плеснёшь на них ковшик волжской воды — и землянку обдаёт густым, обжигающим паром, что забирается под кожу, выгоняет из тела многодневную грязь, страх, тоску и усталость.

Мы грелись на лавке, кряхтели, плескались скупой водой, по-братски деля каждый ковшик. Грязь и копоть сходили с нас, а вместе с ними будто отступало и пережитое за эти дни.

— Эх, хорошо, — крякал Федотов, поливая себя из самодельного черпака. — Вот ради такого и стоит живым остаться. Да, братцы⁈

— Это да, — соглашался Краснов, отдуваясь. — Помылся — будто заново на свет родился. Дома-то банька была, у меня под Барнаулом. Каждую субботу топили. Жена веник запарит, ребятишки визжат… — Он умолк, глядя на раскалённые камни, унесясь в мыслях далеко отсюда, к той довоенной субботе в тёплом банном чаду, среди родных лиц.

Помолчали. У каждого был такой дом, такая суббота. У каждого, кроме, может, меня — у меня-то дом остался в другом времени, и он был пуст, а потому я посвятил себя работе. Сложной работе, работе снайпера. А теперь здесь мой дом: окоп, землянка, а семья — боевые товарищи.

— А ты, Скрипач, чего притих? — толкнул меня Краснов. — Тоже своих вспомнил?

— Вспомнил, — сказал я.

Мы сидели в горячем пару, трое усталых мужиков, выживших сегодня, и каждый думал о своём. А над нами, наверху, грохотала война, ухали разрывы, и Волга катила свои холодные воды мимо разрушенного, но не сдавшегося Сталинграда. Но здесь, в этой тесной земляной баньке, на целый короткий час можно было закрыть глаза и хоть ненадолго забыться.

Не знаю, сколько мы проспали, но когда поднялись, было уже за полдень — дали нам отоспаться вволю, понимали. Снаружи, за стенами землянки, послышалось какое-то движение.

Краснов встал, потирая виски. Федотов перевернулся на другой бок и снова засопел.

— Слышь, Леонидыч? — позвал его Краснов. — Вставай. Пора уж.

— Буду спать, пока новое задание не дадут, — буркнул тот, не открывая глаз. — Отстань.

— Вот удивляюсь я ему, — хмыкнул Краснов, повернувшись ко мне и говоря чуть тише. — Спать может сколько угодно. А как до дела дойдёт — по две ночи глаз не сомкнёт, и хоть бы хны. Копит, что ли, силы про запас. Что твой верблюд в пустыне.