Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 49

— Может. Если характер у человека мягковат, как мякиш хлебный. Да ещё, если он по уши втрескался в нашу Танюшу-санинструктора.

Я не стал говорить им большего. А сам вспомнил, как ещё тогда, когда Рудольф копал с нами тоннель, я приметил, до чего ему тошна вся эта война. Призвали его, видать, силком, тюрьмой грозили, по своей воле такой бы сюда не пошёл. Да и Таня рассказывала, что за всю войну он, как говорил, ни разу в человека не выстрелил. Сперва я не доверял таким признаниям — чего только не скажешь в плену. А теперь вот поверил.

Мы просидели в подполе ещё с полчаса, и каждая минута тянулась целую вечность. Наконец, крышка над головой распахнулась, и в проёме показалась довольная мальчишеская мордашка.

— Дяденьки бойцы! Фашисты ушли! — радостно сообщил Андрюшка. — Можете выходить!

Пленный наш как раз очнулся. Он недоумённо щурился на скудный свет, ворочал языком, силясь вытолкнуть кляп. Краснов отвесил ему затрещину, чтобы тот оставил эти попытки, оторвал от простыни узкую ленту и перетянул немцу рот поверх кляпа так туго, что она впилась в щёки.

— Лежи спокойно, не дёргайся и не мычи, — буркнул разведчик.

Мы выбрались наверх. Марфа стояла посреди дома, держась за сердце, перепуганная и заплаканная до сих пор.

— Спасибо, хозяйка, что укрыла, — сказал я.

— Не кажите носа из дому покуда, — пролепетала она и добавила тише: — Мне вечернюю кормёжку фрицам варить пора. Ежели что, через Андрейку сыщете меня.

— Вы не переживайте… Скоро уйдём, — успокоил её Краснов. — Только стемнеет, сразу уйдем.

— Уходите, уходите, родимые, прошу, — бормотала она. — Натерпелась я с вами такого страху, что седых волос прибавилось.

Храбростью Марфа не отличалась, а всё ж не выдала, не побоялась пустить нас в дом. И за это ей низкий поклон. Она засеменила к печи, а я повернулся к мальчишке и потрепал его по вихрастой голове.

— Ну, держи пять, боец, — я протянул ему ладонь.

Андрюшка важно пожал её и проговорил:

— Меня Андрей зовут.

— А я Алексей. А тебя я помню, Андрюха. Это ведь ты тогда кричал, чтоб мы вас не жалели и стреляли. На нейтралке, у того дома, когда вас фашисты живым щитом выставили. Помнишь?

Мальчишка насупился, и лицо его сразу стало взрослым.

— Ещё как помню… Сволочи они. После того случая учительница моя, Татьяна Германовна, сгинула. Увели её фрицы с собой, в тот дом, да так и не выпустили. — Он шмыгнул носом и опустил голову. — Красивая такая была учительница, добрая. Нету, поди, её в живых.

Я присел перед ним на корточки, заглянул в чумазое лицо.

— Жива твоя Татьяна Германовна, Андрей. Жива и здорова. Она теперь у нас, санинструктором в том самом доме.

Мальчишка вскинул на меня глаза. В них ещё стояли слёзы, но сквозь них уже пробивалась недоверчивая, отчаянная радость.

— Правда? Дядь Лёша, а не брешешь?

— Слово красноармейца, — улыбнулся я.

— Ура! — выдохнул он.

— Погоди, это ещё не всё. Гляди-ка, что у меня есть.

Я развязал вещмешок и достал картуз. С того самого дня, как подобрал его на нейтралке, я таскал его с собой, будто знал, что свидимся с этим отчаянным мальчишкой. Бережно хранил и не выбросил.

— Узнаёшь?

Андрюшка замер. Губёшка его затряслась.

— Папкин картуз, — выдохнул он. — Дядь Лёша, ты где ж его взял?

— А там, где ты его обронил, — тихо сказал я.

Он стащил с головы великоватый танкистский шлем, отбросил в сторону и тут же натянул картуз, и по чумазым щекам мальчишки катились уже самые настоящие, крупные, что горох слёзы, оставляя светлые дорожки.

— Спасибо, дядя Лёша, — проговорил он, всхлипывая. — Это ж всё, что от папки осталось. Я думал, потерял насовсем. Спасибо тебе, родный товарищ боец, от всей души.

Он шагнул ко мне и уткнулся лицом мне в грудь, обхватил руками, прижался изо всех своих мальчишеских силёнок. Я обнял его за худенькие вздрагивающие плечи и почувствовал, как по гимнастёрке растекается тёплая влага.

Плакал он, выплёскивая всё, что скопилось в нём за эти месяцы: и тоску по погибшему отцу, и беспокойство о любимой учительнице, которую считал погибшей, и весь ужас отнятого войной детства.

А я стоял, гладил пацана по голове и молчал. Да слова здесь и не были нужны.

Глава 21

Наконец, мы вместе с пленным немцем добрались до лаза. Протискиваясь внутри трубы, я простучал лопаткой условный сигнал. Вылез из хода первым из нашей группы — и обнаружил, что караул в подвале усилили. Возле выхода лежали тротиловые шашки, опутанные проводами: лаз заминировали, и уже не наскоро, а основательно, со знанием инженерного дела.

К тому времени, как я вылез, в подвал спустился Ванька — ему уже сообщили, что кто-то из наших возвращается, как только послышался мой условный стук.

— Скрипач! Живой! — обрадовался он и кинулся меня обнимать. — А мы уж думали, всё, сгинули вы. Двое суток ни слуху ни духу. А где ж остальные?

Он даже сунулся заглянуть в ход, обуреваемый любопытством.

— Там. Фрица тащат, он раненый. Потому и провозились так долго. Сам понимаешь, двигаться-то можно только по темноте. Целую ночь его волокли, а под утро не успели до лаза, рассвело — ну, пришлось залечь в развалинах, переждать день. И вот, как снова стемнело, добрались.

Следом из прохода выбрались, наконец, разведчики и предъявили пред Ванькины очи немца. Сам он ползти не мог, да и вообще то и дело вырубался, так что пришлось соорудить волокушу из плащ-палатки. Краснов с Федотовым, ребята выносливые, впряглись в неё цугом, обвязавшись верёвкой, и паровозиком скоренько протащили пленного через всю трубу.

— Ого! — воскликнул Ванька. — Офицерика изловили!

Немец был бледный, весь в грязи и выглядел жалко. Не привык он к этаким мытарствам — на брюхе, видать, отродясь не ползал, всю войну разъезжал в машине да возил бумаги. С нами, конечно, теперь был и его драгоценный портфель.

Я вышел в основной зал. Бойцы, кто не в карауле, уже укладывались спать.

— Лёша, — кто-то подошел в полумраке сбоку и потянул меня за рукав. Танин голос тепло отозвался в груди. — Лёша, я так за тебя переживала! Почему вы так долго?

— Потом расскажу, история длинная, — улыбнулся я. — А сейчас этого немчика надо срочно в штаб. Что-то ему всё хуже становится, боюсь, и допросить не успеют.

— Слышите, мужики! — воскликнул Ванька. — Скрипач цельного генерала изловил!

— Да ну? — отозвался Кузьма. — А как он в трубу пролез? Они ж все толстые, генералы-то, им большое пузо по должности положено.

— Как-как, — хохотнул Ванька. — Вот потому и не могли долго вернуться! Не кормили его, гада, ждали, пока отощает!

Народ расхохотался, даже те, кто собирался спать — поднялись, пожали мне руку. Лишь новенький урка по прозвищу Леший угрюмо сидел в углу, мрачно косился на всех исподлобья, похоже, не вписался покуда в коллектив. Я за это чувствовал некоторую ответственность. Неужто ошибся, зря порекомендовал Потапову взять его? Ну, ближайший бой покажет, чего он стоит.

А бой предстоял серьезный, это уже можно было сказать наверняка, потому что в портфеле, добытом у связного, обнаружились весьма интересные бумаги. Я хоть и шпрехал уже по-немецки помаленьку, но читал совсем с пятого на десятое, у них там свои сложности. А уж Таня по просьбе Потапова быстро пробежала документы глазами и сообщила:

— Тут, в основном, переписка. Штурмовую группу полковника Лангенау собираются усилить для прорыва к Волге. На участке у этого дома. Немцы тут называют его… — она вгляделась в строчки, — «Дом на костях».

— Дом на костях? — переспросил Потапов.

— Так они его окрестили. Видно, много своих под ним положили, — она развела руками, и вышло почти виновато, хотя, конечно, писала-то всё это отнюдь не она, ей выпало только прочесть, пересказать наскоро.

Впрочем, кажется, и она, хоть и переводила наверняка верно, не вполне теперь поняла, что именно это значит. Чем может обернуться для нас.