Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 48

Андрюшка первым шмыгнул в домишко, мы следом. Навстречу вышла усталая, сгорбленная женщина с впалыми щеками. Узловатые пальцы её, натруженные, распухшие, выдавали жизнь, проведённую в тяжёлой работе.

— Тётя Марфа, — затараторил парнишка, — это наши! Их спрятать надо!

Та всплеснула руками.

— Ты что удумал, Андрюшка, шельмец? Кого привёл? Да нас же за них вмиг на тот свет отправят! — запричитала она.

— Тётя Марфа, ну пожалуйста, — не унимался мальчишка. — Им помощь нужна.

— Помогите нам, хозяйка, — тихо проговорил Краснов. — Спрячьте.

Женщина, охая и причитая, всё же сдалась.

— Лезьте в подпол, окаянные. — Она откинула половик.

Я подбежал, поднял деревянную крышку с железным кольцом. Вниз вела приставная лестница из неошкуренных кривоватых лесин. Подполье оказалось просторным, явно растянулось под всем домом. Краснов спустился первым, а мы с Федотовым ухватили немца и стали постепенно, как груз, стравливать его вниз.

— Все держу, держу!

Краснов подхватил тело, но не удержался и брякнулся вместе с ним спиной на земляной пол.

— Тьфу ты, зараза, — выругался он, сдобрив слова крепким матом. — Чуть шею себе не свернул из-за этого гада.

Мы спустились следом.

— Эй, хозяйка, — крикнул Краснов наверх. — Скинь тряпку какую-нибудь, кляп нам надо сделать. Вдруг очухается фриц.

Сверху упал кусок не то простыни, не то наволочки — мы так и не разобрали, но тряпье вполне сгодилось. Краснов ловко соорудил кляп, сунул немцу в рот, а после связал ему руки за спиной, чтоб не дёргался, и ноги стянул, чтоб не брыкался и не шумел. Заодно и крови лишней не вытечет, если лежать-то спокойно. Уложили пленного на живот, голову повернули набок, чтоб не задохнулся в беспамятстве.

Сверху хлопнула крышка, и поверх неё лёг, как был там раньше, половик, перечеркнув свет от щелей.

Глаза понемногу привыкли к полумраку. Мы забились в самый дальний угол подполья и затаились. Рассеянный свет, что пробивался сквозь щели в полу, просачивался теперь совсем уж тонюсенькими полосками и подсвечивал взвесь пылинок, неторопливо кружившихся в спёртом воздухе. Казалось, эти пылинки плывут под неслышную музыку.

А у меня в голове нежданно-негаданно заиграла какая-то тревожная мелодия. И пылинки под нее и танцевали.

Вдруг наверху скрипнула дверь. Послышались тяжёлые шаги и чужая гортанная речь.

Мы замерли, я вскинул винтовку и осторожно положил палец на спусковую скобу.

В хибару вошли немцы.

— Одна я тут, одна, — закудахтала наверху Марфа. — Ну, Андрейка, малец, иной раз захаживает, а так нет никого. Не понимаете, что ли? Нету, говорю, никого, как это по-вашему-то…

Лающая немецкая речь мигом оборвала её причитания. Тяжелые сапоги затопали по недовольно заскрипевшим половицам прямо над нами, и сквозь щели посыпалась пыльная морось. Пылинки в косом луче больше не танцевали — теперь они будто и сами вместе с нами стремились упасть вниз, осесть и спрятаться.

Судя по шагам, немцев было трое-четверо. Силуэт одного я даже разглядел — тёмную тень, перечеркнувшую щель. Он походил взад-вперед, потом наклонился и мазнул пальцем по полу.

— Это что? Кров-в? — спросил он у хозяйки на ломанном русском, маясь над согласными.

— Я палец порезала, — закивала та. — Нож не сподручный, точила окаянного и порезалась. Вашему главному надо ведь обеды готовить, а ножи мне никто не точит, своими ножами картошку чистим. Вот глядите, вот же ножичек, и кровь на нем.

Я ещё успел подивиться, как совпало, но тот же понял, что не выгорело: немец не стал смотреть, отмахнулся. Я разглядел его жест: он подошёл туда, где был люк, и пнул сапогом половик. Плетеная дорожка откинулась в сторону, и контуры крышки проступили тонкими светлыми линиями.

— Рядовой, проверьте, что там, — пролаял голос по-немецки.

Благодаря Таниным урокам я уже понимал простые фразы без труда.

Мы вжались в земляную стену. Разведчики изготовили автоматы, Краснов сжал в руке гранату — собирался, наверное, швырнуть наверх, если совсем прижмёт. Затея опасная, но автоматами тех, кто снаружи, нам всё одно не достать.

Сердце бешено колотилось, разгоняя кровь. Пульс стучал в ушах, едва не заглушая остальные звуки.

Один из немцев стал спускаться по приставной лестнице, держась обеими руками, ступая осторожно, будто уж очень опасался упасть сюда, в темноту. Он спускался к нам спиной. Я слышал, как скрипят зубы у Федотова. Мы все обратились в сжатые до предела пружины, но стрелять было рано. Теплилась ещё призрачная надежда, что пронесёт: мы в дальнем углу, в погребе темно, авось не заметит. Просто уйдет, да и всё.

Немец даже со спины показался мне странно знакомым. В полумраке его подсветило из проёма. Лица я ещё не видел, но, чёрт побери, кого же он мне напоминает?

Когда он спустился на земляной пол и повернулся, я в тот же момент узнал его. При других обстоятельствах я бы, должно быть, оторопел, но удивляться было некогда, и я просто принял это как факт. Глаза его ещё не привыкли к темноте, и нас он не видел — повертел головой, прошёлся пару шагов.

— Ну, что там, рядовой? — раздался сверху недовольный голос.

— Темно, господин унтер-офицер.

— Так посвети. Лови фонарь.

Сверху прилетел угловатый фонарик в металлическом корпусе. Немец неловко поймал его, чуть не выронив из рук.

Я сделал бойцам знак рукой — мол, не стреляйте, спокойно. Они не поняли, к чему это, но я уже шагнул вперёд, тихо, пока немец возился с фонариком, неловко нащупывая кнопку. Наконец, он включил его, развернулся, полоснул лучом по темноте — и луч напоролся прямо на моё лицо.

Рудольф вздрогнул, чуть не выронив фонарь.

Я приложил палец к губам:

— Тс-с…

Потом кивнул в угол, где затаились, щетинясь оружием, разведчики: мол, не дури, парень, живым ты отсюда не выйдешь. И только теперь, поведя лучом, Рудольф разглядел автоматчиков. Глаза его округлились, рот приоткрылся в немом изумлении. Он замер, совершенно ошарашенный.

А я показал ему двумя пальцами шаги — топ-топ, иди, мол, наверх. И снова прижал палец к губам:

— Тс-с…

И спиной чувствовал, как разведчики смотрят на мои манипуляции такими же круглыми, как у Рудольфа, глазами и ни черта не понимают. Но я знал, с этим малахольным можно договориться.

Наконец, Рудольф вышел из оцепенения и лихорадочно закивал.

— Ну, что там у тебя? — снова раздался недовольный голос унтера. — Чего затих?

— Всё в порядке, господин унтер-офицер, — отозвался Рудольф. — Здесь никого нет.

— Тогда выбирайся быстрее, какого дьявола ты там застрял? Нам ещё столько домов да развалин обшарить надо. А ты решил набрать солений? Нельзя, чтоб русские ушли, иначе Лангенау с нас шкуру спустит, и будет прав.

— Иду, господин унтер-офицер, — отозвался Рудольф и поспешно полез вверх по лестнице.

Разведчики делали мне знаки: стрелять надо, он же сейчас всё выложит. А я их останавливал, еле удержал, чтоб не положили Рудольфа и не кинулись наружу.

Сапоги немцев, продавливая половицы и снова тревожа пылинки в косом луче, протопали к выходу и удалились из хибары.

Наверху послышался голос Марфы. Она крестилась и шептала:

— Слава тебе, Господи, слава тебе. Уберёг, не дал погибнуть. А я-то, грешная, и верить почти перестала, разуверилась, прости меня, дуру: думала, за что ж Ты нам столько мук послал, за какие грехи. А оно вон как обернулось. Чудо это, истинное чудо. Спустился супостат прямо к ним и не увидел. Сам Господь ему глаза отвёл. Слава тебе, Отец наш.

— Кажись, пронесло, — выдохнул Краснов, вытирая рукавом взмокший лоб. — Слушай, Сотников, а ты чего ему такого сказал-то? Что он нас не выдал.

— Я знаю этого немца, — сказал я. — Звать его Рудольф, он был у нас в плену. Как на свободе очутился, сам не знаю пока… видать, сбежал. А я просто велел ему не шуметь.

— Просто? — воскликнул Федотов. — Вот так просто, и он тебя послушал? Недоговариваешь ты что-то, не может такого быть.