Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 41

— Но господин полковник, — настойчиво проговорил Шмидт. — На счету каждый солдат. Не думаю, что Кляйн стал бы делиться с кем-то подобным замыслом. Да и сомневаюсь я, что он вообще что-то замышлял, это похоже на спонтанный, так скажем, психический припадок. Не думаю, что…

— Здесь думаю я, Шмидт, — отрезал Лангенау. — А вы исполняете.

— Так точно, господин полковник, — отозвался майор.

А про себя подумал, что командир, конечно, вспыльчив, но отходчив. Остынет — и тогда удастся отговорить его от этой охоты на ведьм. Не время сейчас своих трясти, когда каждый карабин на счету. Уж кому, как не Шмидту, знать цену солдатской жизни.

Когда он входил в Сталинград, то писал жене: «Дорогая Марта! Город разбит и раздавлен бомбами люфтваффе, смотреть не на что. Мне даже скучно здесь как солдату — мы, считай, уже победили, осталась лишь возня по подвалам, необходимо выбить недобитые и голодные остатки русских частей. Одно развлечение, будем гонять их, как гоняем оленей в нашем Фалькенхофе. А после мне обещан отпуск, и мы скоро увидимся. Совсем скоро, как только загоним всех 'оленей».

Теперь майор понимал, как жестоко обманулся. Олени, на которых он собрался охотиться, обернулись вдруг матёрыми волками. И порой даже он, бывалый солдат, ловил себя на том, что чувствует себя здесь уже и не охотником, а дичью.

— Когда вы возьмёте дом, майор? — вывел его полковник из раздумий.

Шмидт расправил плечи.

— Я по-прежнему считаю, что прямой атакой не стоит действовать. Потери для нашей группы будут, позволите ли сказать прямо, герр оберст, чудовищные.

При этих словах гауптман Отто Крюгер замер. Этот штабной офицер при Лангенау, ведавший оперативной частью и журналом боевых донесений, всё время сидел в углу за маленьким столиком и был до того незаметен, будто не хуже хамелеона сливался с обстановкой. И только сейчас он перестал строчить в журнале. Перо его буквально замерло над листом.

Крюгер был невысок и даже тщедушен. С круглым, немного детским лицом никак не гармонировали вечные тёмные круги под глазами. Тонкое пенсне в металлической оправе выдавало в нём сухую педантичность. На его столике царил безупречный порядок: журналы боевых донесений сложены ровными стопками, карандаши заточены и выровнены в рядок, чернильница, пресс-папье, стопка чистых бланков — всё на своих негласных местах. А ещё он молчал. Крюгер подавал голос, лишь когда его спрашивали. И вот сейчас он внимательно прислушивался к словам майора.

А Шмидт продолжал:

— Прямой атакой его не взять, герр оберст. У русских в доме сильная огневая позиция — минимум три пулемёта цепко контролируют сектор с нижнего этажа. Местность вся пристреляна. И ещё в их подразделении, что подтверждается недавними донесениями, есть меткий стрелок. Очень меткий.

Полковник прикусил тонкую губу.

— Сколько их всего в том доме?

— Точно сказать невозможно. Судя по плотности огня, около взвода. Но я полагаю, на деле их куда меньше. Дом огромный, они постоянно меняют окна, кочуют с позиции на позицию — одна и та же винтовка бьёт из разных проёмов. Но я все же не думаю, что у них несколько стрелков.

— Винтовка, — повторил Лангенау. — Вы, Шмидт, значит, снова о снайпере.

— Не знаю, снайпер ли он по выучке или просто талантливый солдат, но бьёт без промаха. Странно вот что, герр оберст. На наших позициях и на соседних флангах смертей от снайпера не зафиксировано. Значит, этот сидит прямо в доме. Однако по их пониманию войны снайперы так не работают. Русские стрелки в Сталинграде обычно выползают на передовую, стараются выбить офицеров, командиров миномётных расчётов, пулемётчиков. Этот же, очевидно, засел в доме.

— А вам не приходило в голову, майор, — медленно проговорил Лангенау, — что этот стрелок маскирует свои выстрелы под пулемётный огонь, например? Делает вылазки, бьёт наших офицеров, прикрываясь грохотом атаки, сливаясь с общим огнём?

— Не могу знать, господин полковник.

— Так вникайте, Шмидт. Плохо, что не можете. Вникайте — и разберитесь, наконец, с этим стрелком. И с домом, черт побери. О боги, какой-то единственный стрелок вас держит в напряжении, Шмидт, вас! Опытного воина великой немецкой армии.

— Он опытен. Уничтожил двух наших лучших стрелков, а до того — почти весь миномётный расчёт. И ещё — им же убит перебежчик Строкин.

При имени Строкина адъютант Крюгер отложил перо и поднял глаза от журнала.

Лангенау коротко взглянул на карту — он уже отметил эту цепочку метких выстрелов крестиками, и теперь все они сходились в одну точку — в этот проклятый дом.

— Несомненно, — проговорил полковник. — Этот чёртов стрелок засел в доме. Мне нужен этот дом, майор. Он торчит у нас костью в горле, не даёт пробиться к берегу. Это не просто точка на карте. Через тот участок ночами непрерывно идут русские лодки — везут боеприпасы, подкрепление, свежих людей. Один-единственный дом приносит нам столько хлопот. — Он помолчал. — И добудьте мне данные на этого снайпера.

— Уже сделано, господин полковник.

— И вы молчали?

— Известно немногое. Только прозвище — «Скрипач».

— Скрипач, — Лангенау приподнял бровь. — Что бы это значило?

— Возможно, оттого, что всё у него выходит точно, будто по нотам разыграно, — пожал плечами Шмидт. — Сведения от пленного.

Лангенау взял со стола карандаш и обвёл дом на карте коротким, резким движением.

— Хорошо. Излагайте ваш план, майор, по захвату дома. Во что бы то ни стало эта скрипка должна умолкнуть. Навсегда, слышите? Навсегда.

— Так точно, господин полковник, — Шмидт достал помятую пачку, закурил любимую крепкую сигарету и склонился над картой. — Есть у меня кое-какие соображения, как взять этот дом и покончить с русскими.

Лангенау откинулся в кресле и поглядел в разбитое окно поверх приспущенного на день брезента. Над казавшимися бесконечными, дымящимися развалинами серело мрачное сталинградское небо.

А в углу, склонившись над журналом, гауптман Крюгер аккуратным убористым почерком вывел новую строку: «Стрелок по прозвищу „Скрипач“. Принять меры к ликвидации».

Днём я отсыпался — в наряды меня не ставили, и свободное время уходило на то, чтобы подтянуть немецкий. Таня занималась со мной уже не первый день, и память, на удивление, отзывалась на старые знания охотно. Не знаю, чьи это были знания — мои или красноармейца Сотникова, а может, и те, и другие разом. Основные фразы скоро легли на слух.

— Лёшка, да ты притворялся, — качала головой Таня. — Говорил, что плохо понимаешь, а сам — вон, всё уже на лету хватаешь.

— Здесь иначе нельзя, — отвечал я. — На лету да на ходу всё учишь.

Саян за эти дни приохотил наших бойцов к трубке. Шла она по кругу, дымила терпким самосадом. «Прямо как „трубка мира“ у индейцев», — мелькнула у меня странная мысль.

— А удобно, — кивал Морячок, затягиваясь. — Не надо цигарку крутить.

Лешего Потапов держал на коротком поводке, опасаясь за его дисциплину, нагружал по полной да ставил в караул — пусть, мол, всегда на виду будет. А я по ночам делал тихие вылазки через трубу, обживал, так сказать, охотничьи угодья.

Бить наобум я не любил. У снайпера всегда должен быть путь отхода, и не один, а для этого надо назубок знать местность: где маршруты немцев, где их посты, откуда сподручнее уйти. И только потом выходить на охоту — не на простых солдат, а на офицеров, пулемётчиков, командиров расчётов.

В штабе решили наш лаз засекретить. Через узкую трубу крупное подразделение в немецкий тыл без шума не перебросишь, а вот для разведки да снайперской работы он годился как нельзя лучше. Покуда проход оставили в ведении нашего взвода.

Потапов как-то отозвал меня в сторонку и долго мялся, не поднимая глаз. Я его таким и не видал — обычно решительный, а тут переминается с ноги на ногу.

— Понимаешь, Скрипач, какая на нас ответственность с этой трубой?

— Да понимаю, товарищ командир. Как тут не понять.

— Нет, не понимаешь. Случись чего, попади кто в плен… — он трижды сплюнул через плечо, повертел головой в поисках дерева, не нашёл и постучал костяшками по кирпичной стене. — Тьфу-тьфу. Если кто сдастся или в плен попадет — всё прахом, и с меня спросят.