Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 34

Пулемётчик не выдержал, застрочил — да впустую, бил-то вслепую. Прошил болванку, отчего та задымила ещё пуще, будто назло ему. Одна очередь, вторая, третья — и пулемёт смолк.

— Лента у него не бесконечная, — сказал я негромко, хоть Ванька меня и не слышал. — На замену время нужно. Но рано вылезать, пускай успокоится.

Пулемёт дал ещё одну очередь, наугад.

— Главное — не пересидеть, — проговорил Коровин. — А то всё потухнет. Тут подгадать надо. Ну чего же ждет? Ну пора уже, ну!..

И вот две фигуры выгребли из воронки и поползли к дому. За дымом пулемётчику их было не разглядеть, да и нам стало плохо видно.

— Давай, давай, — Таня стояла рядом и всё что-то шептала.

— В сторону ползите, в сторону! — крикнул Потапов. — Не по прямой! Обмани их!

Ванька дёрнул немца за руку, и они свернули. Вовремя забрали вбок. Пулемёт снова ударил вслепую на огонь, и вздыбилось облачками как раз там, где беглецы только что ползли. А они уже добрались до дома, слились с чернотой стен, и бойцы втащили обоих через оконный проём внутрь.

— Фух, — отдувался теперь Ванька. — Страху натерпелся, на всю жизнь хватит.

Он стоял бледный, чумазый, весь в саже и земле. Рядом, ещё не отойдя от ужаса, дрожал, едва переводил дух Рудольф.

— Молодец, фриц, — Ванька хлопнул немца по плечу так, что тот чуть пополам не сложился. — И как вы, братцы, его убедили жизнью за меня рисковать? Ума не приложу.

— Да он за свою шкуру трясся, — буркнул Коровин. — Обещали отпустить, вот и пошёл.

— А-а, а я-то уж думал… — Ванька осёкся, поглядел на Рудольфа другими глазами, покачал головой, плюнул, а потом перевел взгляд на товарищей. — Спасибо вам, братцы. Спасибо.

Он сжал руку каждому, а потом на радостях подхватил Таню, крутанул вокруг себя и чмокнул в щёку. Таня ойкнула:

— Ну-ка пусти!

А Ванька, отпустив её, зажмурился, будто ожидая пощёчины за вольность. Приоткрыл один глаз:

— Бить не будешь?

— За что?

— Ну, за поцелуй.

— В следующий раз, как такое выкинешь, — точно ударю, — сказала Таня. — А пока живи.

— Это всё Скрипач придумал, — сказал Муха.

— И почему я не удивленный! — Ванька повернулся ко мне. — Ну, я тебе, друг, по гроб жизни должен.

А бойцы загудели, обступили вернувшихся, хлопали Ваньку по спине, совали кисет, тормошили. Кто смеялся, кто крыл фрицев последними словами, а кто-то просто улыбался от облегчения. Кузьма облапил Морячка медвежьими ручищами, приподнял над землёй:

— Ты, флотская душа, мне новый ватник должен.

Даже вечно сегодня хмурый Коровин крякнул и впервые разулыбался в усы. После долгой смертельной ночи, после гибели Зыкова, после того как мы уже едва не простились мысленно и с Ванькой, эта нежданная удача будто прорвала плотину — и весь невеликий остаток взвода гомонил, радовался, что свой, родной балагур снова тут, живой и невредимый, снова шутит и просит закурить.

Этой же ночью к нам пробрался Цыганов, а с ним боец, что притащил мешок с продуктами. На этот раз нам отправили тушёнку и рыбные консервы.

— Вовремя, — воскликнул Ванька. — А то я после сегодняшнего приключения жрать страсть как хочу. У-у! Тушеночка! А в честь чего такой праздник?

— Разжились, наконец, — довольно крякнул Коровин, разглядывая провиант.

Среди прочего принесли осьмушки махорки-полукрупки. Бойцы оживились, радостно загремели котелками, стали делить добычу.

— Командир роты Иваненко, — пояснил посыльный, — велел всё это в качестве поощрения отдать сюда, в ваш взвод.

Это была помощь, что собирали в тылу. Люди сами недоедали, перебивались с воды на крупу, а на фронт слали посылки да писали письма. Отрывали от себя последнее, лишь бы поддержать тех, кто держит оборону и бьет врага.

— И вот ещё что, — Цыганов вытащил из-за пазухи пачку писем-треугольников и стал выкликать фамилии.

Бойцы расхватали письма, обрадовались им, бесспорно, даже пуще тушёнки. Расселись в кружок, подсвечивая коптилкой, шевелили губами, читали — и губы их сами собой растягивались в улыбке. Нет на войне ничего дороже письма из дома.

— А это вам, — Цыганов протянул мне треугольник.

На нём значилось: «Храброму бойцу Сталинграда».

— Мне? — удивился я и глянул на Потапова.

— Ваш командир сказал, самый храбрый тут — вы, — пожал плечами посыльный. — Стало быть, вам.

Я взял конверт, не решаясь развернуть. Почерк на треугольнике был девичий, округлый и старательный — это я разглядел сразу. А что внутри, не знал.

Ванька рядом недовольно сопел, поглядывал на всех исподлобья. Потом вздохнул в сердцах:

— А я вот письма ни разу в жизни не получал. И не получу уже.

— Это почему ж? — обернулся Муха. — Ты, парень, в рубашке родился, чего раньше времени хоронишься? Получишь еще.

— Не получу… Некому мне писать, — глухо проговорил Ванька, и вся его обычная удаль куда-то делась. — Ни матери, ни отца. Никого. Только бабка была, да помёрла уж годков пять как.

Проговорил он это с такой тоской и грустью, что в доме на миг стало тихо, все будто бы отложили собственную радость в сторонку, чтобы прочувствовать эту горечь товарища, разделить её. Каждый знал: у него самого где-то есть дом, мать, жена, ребятишки. А у Ваньки — никого. Балагур, душа взвода, а письмеца ему ждать неоткуда.

И тут я протянул ему свой треугольник.

— Так тут же есть тебе письмецо, Вань.

Ванька недоверчиво глянул на меня.

— Мне?

— Тебе. Сказали ж передать самому храброму. А кто у нас сегодня из самого пекла вылез? Ты и есть самый храбрый.

— Да я шо, разве самый храбрый? — растерянно пробормотал он.

— Выходит, так. Раз письмо тебе пришло — значит, ты.

Ванька сглотнул, осторожно, будто боялся порвать, развернул треугольник. Руки у него подрагивали.

— Ну, читай вслух, чего там, — пробурчал Коровин, придвигаясь ближе.

И Ванька стал читать. Сперва запинаясь, потом ровнее.

«Здравствуй, незнакомый мне боец, храбрый защитник Сталинграда! Меня зовут Лиза, мне восемнадцать. Если ты годишься мне в отцы, то позволь звать тебя отцом. А если немногим старше, то будь мне братом. От нашего комсомольского звена мы собрали подарки для защитников Сталинграда. Знаем, как у вас тяжело и смертельно опасно, как отчаянно вы бьётесь за нашу Родину. Наши горячие комсомольские сердца каждый миг с вами. Мы работаем для Победы и живём только ради неё и ради вас. И хоть я далеко, в Красноярске, а будто вижу тебя, боец: как бьёшь ты врага, мстишь за слёзы матерей, за погибших сыновей нашей великой земли. Не жалей фашиста, бей его! Мы верим в ваше мужество и стойкость. Так было и так будет: кто на Русь с мечом придёт, тот от меча и погибнет. Крепко обнимаю тебя, боец. Возвращайся живым».

На последних строчках голос у Ваньки осёкся. Он умолк, постоял немного, глядя в листок, будто хотел разглядеть там что-то ещё. Потом торопливо свернул письмо и сунул в нагрудный карман, к самому сердцу. Зашмыгал носом, отвернулся к стене и провёл тыльной стороной ладони по глазам.

В доме стояла тишина. Никто не проронил ни слова. Даже Коровин, вечный ворчун, молчал и хмуро смотрел в пол.

— Ты что, Вань? — тихо спросила Таня и тронула его за плечо.

— Да всё нормально, — еле слышно отозвался он, не оборачиваясь. — Глаза что-то режет. Дыму в воронке наглотался.

Так Ванька получил свое первое в жизни письмо.

Глава 15

Телефонную связь с окопами наладили с помощью двух трофейных немецких аппаратов. Теперь указания получали оперативно, сразу после вызова и в любой момент, а не как прежде, через Цыганова и только ночью.

И вот один такой звонок раздался под вечер. Потапов переговорил, положил трубку на телефон и подошёл ко мне, задумчиво теребя пуговицу на гимнастёрке.

— В блиндаж к ротному нас с тобой вызывают, — сказал он.

— Зачем? — спросил я.

Что-то в его лице и в том, как серьёзно и почти даже мрачно он говорил, меня неприятно цепляло.