Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 33

— Опять чучело мастерить будешь? Только кто его на позицию выставит? И в толк ли будет?

— Чучело тут не поможет, — сказал я. — Будем делать кое-что поинтереснее.

Солома у нас имелась — фрицы, когда обживали дом, выстелили ею лежанки, основательно подготовились. Я набрал охапку, мы пропитали её водой из бочки, набирая в каску и поливая.

А с ватником вышла заминка. Ватник в наших условиях — вещь почти что драгоценная, гораздо поудобнее вроде бы такой же теплой шинели. С убитых бойцов ватники и сапоги снимали, если оставались целы, и переходили они, что называется, по наследству.

— А может, шинель? — предложил Кузьма. — Вон сколько немецких шинелей у нас, заместо одеял идут.

— Нет, шинель не подойдёт, — упорствовал я и тут же выдал: — Свой ватник пожертвую.

Я уже стал снимать одёжу, когда широкую ладонь выставил Кузьма.

— Э нет, Скрипач, постой, — возразил он. — Лучше я отдам, тебе он нужнее. Мало ли, придётся по немецким позициям ползать, гада выслеживать. А я тут, в доме как-нибудь перекантуюсь. Держи. А если что, шинелька меня и согреет.

Наконец, сырую солому мы замотали в ватник, обвязали телефонным кабелем. Получился изрядный свёрток. Сверху ватник обильно пропитали оружейным маслом, которое имелось в ящиках с принадлежностями к немецким пулемётам.

— Ну вот, — вздохнул Коровин. — Готова дочь попова. А кто ж эту болванку Ваньке передаст? Как мы её ему в воронку закинем?

Для этой цели к концу длинного куска телефонного кабеля примотали обломок кирпича. Стали кидать, чтобы Ванька поймал и притянул к себе промасленный сверток. Кузьма, как самый крепкий из нас, размахивался обломком кирпича с примотанным к нему кабелем и швырял в сторону воронки, но тут здорово мешало то, что высунуться толком было нельзя — сразу под пули подставишься. Вот и кидали из-за укрытия, почти вслепую. Кирпич улетал то вправо, то с недолётом. Вдобавок кабель — это не верёвка: в полёте он сбивал бросок, тянул кирпич вниз. Раз за разом недолёт. В конце концов кирпич от ударов раскололся. Мы вытягивали пустой кабель обратно, привязывали новый обломок, снова кидали — и опять мимо. Так и не вышло докинуть до Ванькиной воронки, чтоб он подтянул болванку к себе.

А небо на востоке уже заметно посерело. Коровин озабоченно потёр щетину.

— Скоро солнышко встанет. И всё, амба. Будут фрицы Ваньку, как в тире, отстреливать.

Тишина повисла тревожная. Никто, конечно, не хотел оставлять это дело так, но что предпринять? Никто не знал.

— Придумал, — наконец, через ещё минуту-другую сказал я. — Отправим Рудольфа. По нему стрелять не должны. Хотя, конечно, могут… Но придется рискнуть немчиком.

— Так должны или не должны? — хмыкнул Муха. — В темноте свои его за диверсанта признают.

— Дадим ему белую тряпицу, пусть машет издали и орёт по-своему, чтоб не палили. Болванку поднесёт к воронке и скинет Ваньке.

— А если не скинет? — нахмурился Потапов.

В чём-то он был прав: зачем пленному нам помогать?

— Немчик-то наш послушный, — проговорил с сомнением Муха. — Да только веры ему никакой. Враг — он и есть враг, того и гляди, нож в спину всадит.

— Скинет, — сказал я. — Донесёт. А иначе я его шлёпну. Танюш, переведи ему, проинструктируй. Пусть идёт к своим, мы его отпускаем. Но взамен он должен донести болванку до воронки и скинуть ее Ваньке.

— Как — отпускаем? — выдохнул Потапов. — С ума сошёл.

— А иначе он не пойдёт, — сказал я. — Какой ему резон под пулю лезть, вы совершенно правы, товарищ лейтенант.

Потапов помолчал, что-то взвешивая.

— Ладно, Сотников. Хорошо. Переведём ему так. Но ты его потом всё одно шлёпнешь. Обещай. Нельзя его отпускать.

— Нельзя так нельзя, — хмыкнул я. — Главное — Ваньку спасти, а с этим разберусь.

— Получается, вы его сейчас обманете, — проговорила Таня, поджимая губы.

— Ну, дочка, — хмыкнул Коровин. — То ж не обман, а военная хитрость, куда ж без неё. Не обманем, а перехитрим злого и коварного врага.

— Да какой же он злой? — Таня кивнула на Рудольфа. — Он вон, как телок.

— А ты ещё его пожалей, — грозно проговорил Потапов. — Чего ты его постоянно защищаешь? Переводи давай.

— Да не его я защищаю, — фыркнула Таня. — Просто врать нехорошо, товарищи.

— Тебе Ваньку нашего жалко, Татьяна?

Таня потупила взгляд.

— Вот то-то и оно. Давай, Танюш. Будем Морячка вызволять.

Рудольфа, которого на ночь всегда оставляли связанным, теперь развязали. Немец, потирая затёкшие запястья, таращился на нас, чуя неладное — раз ночью куда-то посылают, добра не жди. Но когда Таня растолковала ему суть, что мы его отпускаем, он вдруг повеселел, обрадовался. Всего-то и надо — донести кусок промасленной фуфайки, набитой мокрой соломой, до той воронки, где засел боец.

Нашли ему палку, привязали чью-то портянку. Не совсем белую, скорее грязно-серую — белее тряпки ни у кого не нашлось.

— Ну всё, Рудик, давай, — я подтолкнул его, и он пошел.

— Я иду к вам, не стреляйте! — крикнул он, высунувшись в проем, по-немецки в сторону своих.

Пулемёт молчал. Тишина.

Рудольф перелез через оконный проём и спрыгнул вниз. Этаж был первый, но дом основательный, до земли от подоконника далеко. Немец охнул, но поднялся, поддёрнув палку с портянкой повыше.

— Ich komme zu Ihnen! Nicht schießen! (Я иду к вам! Не стреляйте!) — снова крикнул он и двинулся вперёд.

Шаг, другой, третий. Тихо. Только где-то далеко, у Мамаева кургана глухо бухали артиллерийские разрывы, а на севере, у Тракторного, перекатывался грохот ожесточённого боя.

С немецких позиций чиркнул луч фонарика, выхватил из темноты Рудольфа. Я держал фонарщика на прицеле, устроившись в оконном проёме. Снять бы того, кто с фонариком, — да только всё дело испорчу.

С той стороны раздался немецкий лающий возглас.

— Танюш, что говорят? — спросил я.

— Спрашивают, что у тебя в руках. Приказывают бросить.

— Nichts besonderes! (Ничего особенного!) — отозвался Рудольф, но болванку не бросал.

Оно и понятно, ему ясно растолковали: бросит — моя пуля вмиг догонит. Даже в темноте я видел, как его потряхивает, как подрагивает силуэт с каждым шагом. Он понимал: свои-то тоже, если примут его за диверсанта-подрывника, вмиг срежут, а подчинится, бросит ношу — пристрелю я.

— Halt! — раздалось оттуда.

Рудольф застыл, не зная, как быть.

— Ну что встал, осёл баварский? — прошипел Коровин. — Шагай!

Рудольф его, понятно, не слышал — старшина просто выпустил пар в пустоту. Мы все напряглись, ожидая развязки. Всё теперь висело на волоске и зависело от немца.

— Laß das! (Брось).

— Ja, ja, ich werfe es weg! (Да, да, я бросаю!) — крикнул Рудольф своим, а сам сделал ещё несколько шагов к воронке. Шаг, другой, третий.

— Halt! — рявкнуло с той стороны.

Но Рудольф не стоял. Он шёл прямо к воронке. Оттуда послышался голос Ваньки:

— Прыгай, немчура, давай ко мне! Швыряй сюда!

И немец не выдержал — рванул к воронке. Застрекотал пулемёт, но с опозданием: очередь ударила туда, где Рудольф только что стоял. А он уже сиганул прямо в воронку, к Ваньке. Очередь прошла поверху, веером, срезая кромку.

— Аж сердце в портянку ухнуло, — пробурчал Коровин. — Успел, шельмец.

— Ну, теперь к своим он не пойдёт, — хмыкнул Муха. — Теперь им вдвоём выбираться.

— С божьей помощью, — выдохнул Коровин. — Надеюсь, план Скрипача сработает.

И все замерли в ожидании.

Вскоре над воронкой показалась горящая болванка. Огонёк лизнул ватник, и тот занялся, пустил дым. Я загодя исполосовал ватник ножом, чтоб воздух проходил к соломе, а дым свободно выходил наружу. Сырая солома дымит пуще специальной шашки — так и тут вышло. В пулемётных ящиках нашлись ещё куски промасленной ветоши, их мы тоже примотали к свёртку, и теперь пламя жадно лизало их, ватник тлел, давая густой, грязно-серый дым.

Погода стояла безветренная, дым стелился низко. Ванька взял ту самую палку с портянкой и регулировал болванку, подтягивая её так, чтоб дым перекрывал кромку воронки. Получилась добрая дымовая завеса, что легла между пулемётным гнездом и воронкой.