Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 35
— Хотят на тебя поглядеть.
— А что на меня глядеть? Не музейная редкость же.
— Ну, знаешь, Сотников, мне особо никто не объяснял. Приказ есть приказ. Как стемнеет — пойдём.
— Что ж, приказ ясен.
Обычно, если вызывают в штаб, то либо чихвостить будут, либо награждать. На награждение я пока что точно не рассчитывал. Бьёмся мы во взводе все вместе, держим дом сообща. А что фрицев я кладу больше прочих — так здесь этому никто учёта не ведёт. Я не дивизионный снайпер, обычный стрелок. И пусть оно пока так и остаётся: без официальных наименований даже гораздо больше свободы для манёвра. Да и как мне своих боевых товарищей бросить, если окончательно в снайперы подамся?
Когда стемнело, выдвинулись мы с Потаповым к нашим позициям. Шли быстрым шагом, а где приходилось пересекать совсем открытый участок — перебежками. Там, случись что, ни валуна, ни обломка стены, за которым укрыться, не имелось, всё голо.
Очутившись на окопных позициях роты, мы двинулись по траншеям. То и дело попадались «лисьи норы» — так бойцы прозвали углубления, вырытые в переднем крае траншеи. Во время миномётных обстрелов в них и прятались. Бывало, мина залетит прямо в траншею — тогда только лисья нора и могла спасти. Хотя если совсем близко жахнет, то и она не выручит. Случалось, даже и не осколком, а одной только взрывной волной человеку шею ломало, а кто живым оставался — у того кровь из ушей текла, и тоже не жилец, считай. Этого я уже наслушался от бойцов. Конец сентября сорок второго был для наших сталинградских защитников настоящей мясорубкой.
Пока шли по траншее, бойцы окидывали меня хмурыми взглядами, косились, будто чужой я, а не свой.
— Чего это они, товарищ лейтенант? — спросил я у Потапова.
— Видят, что снайпер. Прицел у тебя оптический на винтовке, — тут он не стал мяться, ответил.
Однако это мало что объясняло.
— Ну и что с того?
— А то, что думают — раз снайпер ночью пришёл, значит, позицию у них выбирать на утро станет. А когда из окопов пехоты снайпер бьёт, тут его не больно жалуют. Это ж потом беды жди: снайпер отстрелялся и ушёл, а немец после лупит по тому месту как оголтелый, из всех стволов. И удар держать именно пехоте.
— Понятно, — сказал я. — Только я ведь в командный пункт иду.
— Так они ж того не знают.
Командир был, конечно, прав. Немцы охотились за нашими снайперами, старались накрыть шквальным огнём. Потому снайпер с позиции пехоты избегал стрелять — уползал на передок, выбирая местечко подальше от своих. В этом нашим приходилось туго. Немецкие-то снайперы работали проще: били со своих позиций или отходили чуть в тыл, на возвышенность. А нашим приходилось выбираться на самый передок, рисковать шкурой.
Траншея резко свернула в сторону Волги. Ещё немного — и мы выбрались на поверхность, туда, где громоздились развалины и окоп было не прокопать. Прошли за огрызками стен и очутились у командного пункта.
Тут же, поблизости, собирали раненых отовсюду — чтобы тащить под берег и готовить к переправе. Кто сам идти не мог, лежали на плащ-палатках, стонали.
— Держитесь, братки, держитесь, — попытался я их подбодрить сквозь зубы.
Хотя сам знал: большинство из них и переправу не переживут.
Возле раненых хлопотала девчушка-санинструктор, бойко распоряжаясь.
— Так, забирайте сначала вот этих троих, — командовала она и поворачивалась к каждому. — А ты, родненький, идти-то сможешь?
— Да смогу, чего уж, — отозвался боец с перебинтованной головой и подвязанной рукой, тяжело поднимаясь.
А голос её я узнал сразу. Звонкий и такой задорный, что жить хочется. В этакой обстановке голос такой мог показаться легкомысленным, да только не было в нём легкомыслия, а была девичья решимость.
— Нюрка! — крикнул я. — Нюрка, ты?
Санинструктор обернулась.
— Лёшка, — выдохнула она. — Живой.
— Ну, как видишь.
Нюрка бросилась ко мне, повисла на шее, прижалась всем телом. Потапов отступил в сторонку, дал нам поговорить.
— А ты… чего здесь? — Нюрка расцепила руки, отстранилась, но не отошла. Стояла слишком близко, нет-нет да и касалась меня, смотрела в глаза, будто наглядеться не могла. — Я ведь теперь на этом берегу.
— Как? Почему?
— Как ты ушёл, всё думаю да руки заламываю, а вдруг тебя ранят… Вот дура, да? Ты же — вот он, без единой царапинки передо мной стоишь, так и держись, Лёшка, так и надо. Вот увидела тебя и успокоилась, а то дурные мысли покоя мне не давали, — продолжала она торопливо. — Спросили потом, кто добровольно хочет в госпиталь на правый берег. Там, под кручей, госпиталь был, его тяжелой бомбой накрыло, всех — и медработников, и раненых. А я и вызвалась.
— Ну и дура, что вызвалась, — сказал я без злобы, но с упрёком. — Тут же смерть кругом.
— А ты-то пошёл, — подбоченилась девчонка. — А я что, хуже?
— Эх, Нюрка, Нюрка. Не женское это дело, под пули лезть.
Я осёкся, поглядел на неё и поправился:
— Хотя я понимаю тебя. Наши девчата рискуют не меньше, а то и поболее нашего, когда раненых с поля боя волокут. Мы-то по санитарам не стреляем. А немец, бывает, не гнушается. Береги себя, Нюрка.
— Да я что, — глаза её радостно блестели. — Я-то живучая, как тети Валина кошка, помнишь ее? А вот ты себя побереги, слышишь? Не могу я тебя на войне представить. Хотя… отчего ж не могу? Гляжу сейчас на тебя, Лёшка — боец ты настоящий, будто расправился весь. Стерженёк в тебе, Лёшка, появился, всю жизнь, видать, дремал, а тут проступил.
— Так война же, — пожал я плечами. — Вот и проступил. Мы, кстати, с Ванькой в одном взводе. Помнишь Семибородова?
— Помню-помню морячка приставучего, — улыбнулась она.
— Этот шалопай жив-здоров. Вчера вот едва не сгинул, правда, да обошлось.
Но Нюрка Ванькой совсем не интересовалась. Расспрашивала всё про меня, а потом вдруг покосилась куда-то в сторону. Там, у командного пункта, укрывшись от ветра, курил лейтенант весьма лощёного вида. Молодой, гладко выбритый, и сапоги на нём даже посреди этакой грязищи начищены до блеска. Он не сводил глаз с Нюрки и с меня.
— Опять зыркает, — поморщилась она. — Вечно на чай зовет. Как же он мне надоел.
— Поклонник, значит, — усмехнулся я.
— Видала я таких поклонников в гробу да в белых тапочках, — фыркнула Нюрка, сверкнув глазами. — Слушай, Лёшка, а поцелуй меня. Ну…
— Что? — удивился я.
— Видишь, как пялится? Может, тогда отстанет.
Нюрка уже без лишних слов притянула меня к себе. Девка она была высокая, статная, и до моих губ дотянулась без труда. Мы поцеловались. И отлипать она не спешила, а у меня самого будто и сердце стук свой прекратило, и даже из памяти на миг выскочило, что война кругом, стоял бы так и целовал девичьи губы сладкие — вечность.
— Ну всё, Сотников, пора, — послышался голос Потапова.
Он стоял вполоборота, поворачивал голову то ко мне, то в сторону, будто стеснялся.
Мы с Нюркой расцепились. Лощёного хлыща у блиндажа уже не видно было.
— А кто это такой был? — спросил я.
— Да штабной какой-то, из полка. Не знаю толком. Поговаривают, папаша у него в больших чинах. Оттого и нос дерёт, никто ему не указ.
— Ну, ясно. Ладно, мне пора. Бывай, Нюра. Если кто приставать станет — зови. Расцелую завсегда, в любой момент, чтобы видели.
— Ты не подумай. Лёшка, — она зарделась, заулыбалась. — Это ж я нарочно, чтоб он отстал.
Спохватилась девушка, начала было оправдываться.
— Конечно, конечно, — заулыбался я и подмигнул. — Я ж говорю, всегда рад подсобить однокласснице.
— Ой, иди, Сотников, иди.
— Товарищ санинструктор! — окликнули Нюрку от лежащих неподалеку раненых. — Мы последних забираем.
— Да-да, иду, — отозвалась она и сжала мою ладонь. — Береги себя, Лёшка. Мы же ещё свидимся?
— Обязательно свидимся. Помирать в мои планы покуда не входит.
Нюрка упорхнула к раненым, а мы с Потаповым пошли к командному пункту.
Блиндаж ротного оказался просторным, устроенным в подвале разрушенного дома. Обломки верхних этажей надёжно присыпали убежище сверху, а внизу подкопали где надо, отрыли, и теперь укрепление не доставала ни артиллерия, ни миномётные батареи, разве что тяжёлая авиабомба могла бы достать, и то лишь при прямом попадании. Немцы сбрасывали на город фугасные бомбы и в тонну, и в полторы — такие, конечно, способны разворотить любой глубокий подвал. Но шанс на прямое попадание был невелик, да и до немецких позиций рукой подать, так что тяжелые бомбы на этот участок фрицы не сбрасывали. Точностью они не обладают, и велик риск своих зацепить. Оттого ротный чувствовал себя здесь сравнительно спокойно.