Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 31

Как только стемнело, к нам пробрался посыльный, а с ним двое бойцов притащили бидоны с питьевой водой и жестяной армейский термос с кашей. Посыльным у нас был Цыганов — он забирал у Потапова доклады о проделанной работе и приносил новые указания от ротного Иваненко, а порой и от самого командира полка.

Я предложил протянуть телефон, чтоб не гонять посыльного почём зря. Трофейных немецких телефонных аппаратов у нас было как раз два, да и трофейный кабель в достатке тоже имелся. Несколько катушек, каждая по пятьсот метров. Так и порешили. Вскоре приполз связист и принялся устанавливать связь.

А мы сели поужинать. Заодно и позавтракать, и пообедать — в такое тяжёлое время по три раза на дню никто харчей нам не таскал, да и харчей-то этих не водилось. Если гречка не залежалая и тушёнки в ней побольше трёх ниточек на горсть — уже считалось царским столом. А немецкий провиант у нас давно кончился. Кормить приходилось и Рудольфа, хотя Ванька с Коровиным поначалу противились. Лейтенант рассудил: немец на рытье работает исправно, уж горсть гречки заслужил.

За ужином Таня присела рядом и вдруг тронула меня за затылок.

— Ты ранен? — озадачилась она. — У тебя кровь.

Я пощупал затылок — и правда, там была присохшая кровь. Вот ведь, в горячке и не почувствовал даже.

— У того снайпера пуля разрывная была, — сказал я. — Видать, осколком чиркнуло.

— Сейчас промою и перевяжу. — Таня вскрыла перевязочный пакет.

— Да не надо вязать. Как ты затылок обмотаешь? Только вокруг головы. А такая повязка для снайпера всё одно что мишень. Просто промой и обеззаразь.

Ванька сидел поодаль, сопел и косился на нас. Сильно ему не нравилось, что Таня обо мне хлопочет. Только не замечал он, что хлопотала она и о других. Перевязки да обработка ран как-то незаметно легли на её плечи, и она тянула это безропотно. Санинструктора у нас не было, да и на всю роту у Иваненко была одна-единственная санитарка, а в других ротах и того не имелось. Чем уж там Иваненко её удержал при себе, не знаю. Поговаривали, роман у них, но я свечку не держал, мне без разницы.

Покончив с нехитрой трапезой, закурили. Перешли для этого на ту сторону дома, что глядела к нашим позициям, но и там приняли предосторожности: кто прикрывал огонёк ладонями, кто уходил в глухие коридорные закутки без окон. Спички берегли — прикуривали втроём от одной.

— Ждём ещё час, — проговорил лейтенант, выпуская дым. — Потом надо хабар с нейтралки собрать. Кто у нас лучше всех по-пластунски ползает?

— Я могу, — вызвался Кузьма. — Я ещё в сорок первом наловчился. Под Ельней, как из окружения выходили, почитай три версты на брюхе прополз. На всю жизнь обучился.

— Брешешь, — фыркнул Ванька. — Три версты!

— Не за раз, понятно, а с передыхом. Повезло ещё, что кровушки мало потерял — перетянуться успел.

— Нет, — мотнул головой Потапов. — Ты, Бабаев, больно велик. А ну как фрицы почуют неладное да пустят осветительную ракету? Всё будет как на ладони. А в тебя, Бабаев, разве что слепой не попадёт.

— Это вы меня, товарищ лейтенант, раньше не видели, — усмехнулся Кузьма. — Вот до войны я был еще шибче велик. Подкову гнул. А теперь отощал, усох малясь.

Хоть Кузьма и говорил, что усох, а всё одно был самым здоровенным среди нас и измождённым вовсе не выглядел. Оно и понятно, ведь человек — существо живучее и ко всему привыкает, и к кормежке через раз или два, и к прочим невзгодам-лишениям, особливо если этот человек советской породы.

— Слухайте, шо я придумал! — встрял вдруг Морячок.

Все разом навострили уши. Коли у Ваньки речь начиналась со слов «шо я придумал», можно было загодя ждать чего-нибудь смешного. Похохотать вдоволь и расслабиться, отвлечься от суровой рутины.

— А чего нам рисковать своими? — Иван, однако, в этот раз не шутил, хотя в глазах что-то и сверкнуло. — Давайте немчика пошлём. — Он кивнул на Рудольфа. — Глядите, худой, как глиста. Прижмётся к земле — и не заметишь. И форма что надо, мышиного цвета, аккурат под ночные развалины подходит.

— А это мысль, — одобрительно закивал Коровин. — Вот ведь Ванька. Бывает, шалопай шалопаем, а бывает, ляпнешь этакое дельное, что диву даёшься.

— Ну а я о чём? Слышь, немчик, а ну ползи прям здесь. Давайте, товарищи, проверим его ползучие навыки. Танюш, переведи: пусть вниз ложится и гребёт черепашкой.

Таня вопросительно глянула на командира.

— А что, — Потапов притушил о каблук докуренную до пальцев цигарку. — Попробовать можно. Танюш, переводи. Пусть вон по коридору проползёт отсюда и до туда. Сколько здесь? Шагов тридцать с гаком.

Вышли в основной коридор. Таня пролопотала что надо по-немецки. Рудольф, смекнув, что ему хотят поручить ответственное задание, сперва заискивающе заулыбался. Но когда Таня растолковала суть, улыбка сползла с его лица. Он недоумённо проговорил:

— Was? (Что?)

— Вас-вас, — закивал Ванька. — Раз — и в глаз, коли не выполнишь.

И подпихнул немца к началу дистанции:

— Ну, Рудик, с богом. На старт, внимание, марш! Не посрами свою пехоту, покажи, что могёшь.

Фриц упал на брюхо и пополз.

— Эй, ну кто ж так ползает? Жопу-то не отклячивай! — Ванька ткнул его сапогом в зад.

Сапогами он, к слову, наконец, добрыми разжился. Таня над ним как-то посмеялась — мол, обмотки-то сидят всегда криво, — и Ванька с тех пор где-то раздобыл даже трофейный гуталин и нет-нет да и наводил блеск на голенищах. И ходил рябчиком, сверкал обувкой, да только Таня на его сапоги внимания больше не обращала.

А фриц полз и вправду скверно. Зад торчал выше колена, да и медленно. И все норовил приподняться.

— Не вставай, не вставай, — придавил его книзу Иван ногой. — Ползи давай.

Немец одолел половину коридора и выдохся. Язык вывалил, остановился.

— Ты мне дохлым ужиком не прикидывайся, — ворчал Ванька. — Ползи.

— Да-а, — почесал затылок лейтенант. — Мы в Берлин войдём, а он всё ещё тут трофеи собирать будет, ползать. Таня, скажи ему — пусть встаёт, не позорится.

Таня перевела. Рудольф поднялся, отряхнулся, ловя на себе насмешливые взгляды, и тихо проговорил:

— Ich bin Schreiber, kein Frontschwein. Ich kann das nicht.

Таня перевела его слова:

— Он говорит, что писарь, не окопная пехота. И ползать не умеет.

— Товарищ командир, — сказал Ванька, — я понял уже, что ползает он как раненая каракатица. Но если его поднатаскать, я лично буду его боевым инструктором. Дозвольте?

— Нет у нас, Семибородов, времени на тренировки, — отрезал Потапов. — Пойдут самые шустрые. Добровольцы есть?

— Ну шо, — вздохнул Ванька. — Получается, я… мне отдуваться за ученичка.

— И я пойду, — вызвался я.

— Нет, — отрезал лейтенант. — Ты, Сотников, боец слишком ценный, тобой ни в коем разе рисковать нельзя.

— Опа-на, — всплеснул руками Ванька и хлопнул себя по бёдрам. — А я, значит, что? Экземпляр расходный и на убой приготовленный?

— Да не обижайся ты, Иван, — мягче сказал лейтенант. — Каждый боец ценен своим. Вот ты пойдёшь трофеи собирать. Ты самый… шустрый. И ещё один нужен, желательно конституцией мелкой и невыдающейся.

И все сразу обернулись на конопатого бойца с оттопыренными ушами, что принёс тогда весть о снайпере и о гибели Силантьева. Самый мелкий Егорка среди нас был. К геройству он никогда не рвался, парень тихий и робкий, вот и сейчас сам в добровольцы не напрашивался. Никто его не винил, всякие люди у нас во взводе, война все же. Всех в кучу собрала да встряхнула, перемешала. Да и героями не рождаются.

— Вдвоём пойдёте. Семибородов и ты, Зыков, — командир кивнул конопатому. — Задача ясна?

— Да, товарищ командир, — отозвался Егорка.

В это время «так точно» и «никак нет» ещё не говорили. Такие обращения появятся позже, в сорок седьмом, с новым уставом. А пока это считалось пережитком царской армии, и боец отвечал по-простому: «да».

— Ну, с богом! — Коровин размашисто перекрестил Ваньку и Зыкова, когда те приготовились выползать из здания.