Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 30

Этому нас учили особо. Натренировали память и внимательность так, что иной потом во сне расположение предметов помнил. Клали на стол десяток вещей вперемешку — патрон, спичечный коробок, пуговицу, гильзу, огрызок карандаша и прочую мелочь, — давали несколько секунд глянуть и накрывали тряпицей. А после велели перечислить всё по порядку. Потом усложняли: ты отвернулся — пару предметов переложили или убрали один, добавили другой. Заметишь подмену? Гоняли так часами, день за днём, пока глаз не приучался выхватывать любую мелочь, любой сдвиг в привычной картине. На войне эта наука многим стоила жизни.

Я повёл биноклем дальше.

Вот воронка: камни по кромке, удобный упор и хороший сектор. Идеальная позиция — и потому слишком очевидная. Место это — первое, что приходит в голову, первое, куда смотрит враг. Нет, в воронке он не сел бы. Умелый снайпер, а этот был, судя по дырке в Ванькиной пилотке, вполне умелый, никогда не выбирает очевидную позицию.

Смотрю дальше. Так… Что у нас там? Развалины дома, чёрный оконный проём. Из глубины бить сподручно, да только окно тоже на виду, и оно всего одно, ложную или запасную позицию там не соорудишь, и любой опытный стрелок на него обратит внимание в первую очередь.

Идем дальше… Так… вон куча трупов в немецкой форме — выбросило их снарядом из траншеи, лежат, гниют. Я заметил, что своих немцы по ночам старались вытаскивать, а эти лежат.

Дальше. Поваленный обгорелый тополь, толстенный — примерно в два обхвата. Ствол кое-где расщепило, привалило хламом. Хорошее укрытие, но пока стрелок не шевельнётся или не пальнёт — в этом месиве головешек и обломков всё равно ничего не разглядишь.

Я осматривал каждую пядь, медленно и дотошно, до слез и рези в глазах. И где-то в затылке свербила неясная мысль: что-то не так, что-то я упустил.

И тут в мозгу щёлкнуло.

Ну точно. Я вернулся к трупам. Вчера их было шесть. Сегодня — семь. Двое, допустим, лежат разорванные, частями, но всё одно — прибавилось. Вот оно. Перемена обстановки.

Так вот ты где, голубчик. Скорее всего, там.

Я присмотрелся к телам внимательнее. И тут же понял ещё одно: сколько лежу, воронья на них не было, будто кто их спугнул. Спугнул и лежит смирно, не шевелясь.

Сижу, жду. Час. Другой. Ни движения. Либо и впрямь никого нет там, среди трупов, либо этот гад уж очень терпеливый и упёртый. Что ж, пора проверить.

Осторожно дёргаю ногой, к которой привязан телефонный кабель, ровно три раза, это означает: через три минуты выставляй Адольфа. В ответ кабель дёрнулся дважды, что означает — понял, принял.

Прикладываю щёку к прикладу. Смотрю через прицел, откуда плюнет огнём. А сам представляю, как там, внизу, Ванька кряхтит, волочит к окну нашего болвана на палке, чертыхается, поминает всех по матушке, потому что громоздкую куклу пихать в проём несподручно. Зато издали наш Адольф — вылитый боец.

Очень медленно тянется время.

Раз!.. Выстрел.

Только вот вспышки у трупов я не увидел. Нет его там? Не оттуда, выходит, стреляли. А коли не оттуда — значит, со стороны. Скорей, скорей! И я мигом перевёл оптику сразу сильно левее, на тополь. Вот оно! Там, у расщепа, ещё таяло лёгкое облачко поднятой выстрелом пыли с сажей. Вот ты где устроился.

Намазался сажей, гад, и засел в обгорелой древесине. Чёрный, как чёрт, на фоне опаленного ствола нипочём не разглядишь. Но теперь-то я знал, куда смотреть.

Я ещё чуть довожу ствол. Снайпер передёргивает затвор — там, в черноте, выдает себя шевелением, самую малость приподнялась черная голова, вернее, ее очертания. Нажимаю на спуск.

Бах!

Пуля бьёт ему точно в голову. В лоб или в глаз — отсюда не разобрать. Но главное, что чёрная фигура тычется лицом в приклад и замирает.

Спешно передергиваю затвор. Всё? Так просто?

И тут в мозгу звенит: нет. Нет! Не бывает так просто!

В ту же секунду я перекатываюсь в сторону, на запасную позицию. И вовремя — бах, пуля выщёлкивает кирпичную крошку, ударив в то место, где я только что лежал. Осколки секут по накидке, шевелят волосы мне на затылке.

Вот тварь. Их двое! Парой работают.

Так и есть — старая снайперская связка: один бьёт, второй караулит ответную вспышку. Первого я снял, а второй уже меня срисовал. Времени в обрез — пока он взведёт и прицелится, у меня считанные секунды. Но у меня самого курок взведен и патрон в стволе, и я столь же хорошо знаю, где он.

В куче трупов. У одного шевельнулся рукав шинели — да только не рукав это был, а замаскированный ствол. Целю туда, где под кучей хлама должна быть шейка приклада.

Бах!..

Не вижу, куда попал, но снайпер дёрнулся, привстал в горячке — стало быть, не в голову я ему зарядил. Может, хотел стрелок бежать. А куда тут побежишь? Кругом голо. Он нарушил снайперскую заповедь: всегда готовь путь отхода. У него не было второго варианта.

Снова приник он к земле, пополз, пятясь, оставив винтовку в рукаве. Форма на нём вся в бурых пятнах, в нескольких местах простреленная — снял, видно, с настоящего покойника, хорошо замаскировался.

Врёшь, не уйдёшь.

Злая улыбка сама лезет на лицо.

Бах!..

Пуля входит ему в нижнюю челюсть, разворотив пол-лица. Готов.

Третьего у них вряд ли припасено. Но снайперское правило простое: сделал выстрел-другой — уходи. И я ему следовал. Есть там ещё кто или нет, а я спешно сполз назад и спустился на второй этаж.

Там меня встретил Ванька, глаза навыкате, что у филина.

— Ну что, Скрипач? Получилось? Ухлопал гада? Он как жахнул, у меня аж поджилки свело. — Ну что молчишь? Ухлопал?

В это время на второй этаж взбежал Потапов.

— Двоих снял, — сказал лейтенант за меня. — Я в перископ видел.

Перископом у нас по привычке звали трофейную стереотрубу.

— Двоих, говоришь? — присвистнул подоспевший следом Коровин. — Добрый улов, сбережет наших ребятушек.

— Вот ведь сатана, — сетовал Ванька. — А поглядите, что они с нашим Адольфом сотворили.

На голове куклы, аккурат в центре нарисованного углём перекрестья бровей и носа, виднелась дырочка.

— Ничего, — улыбнулся я. — Новую рожу ему справим. Да, Ваня?

— Угу, — кивнул Морячок, сдвинул на затылок бескозырку и оглядел простреленную голову куклы. — Эх, Адольф, Адольф. За Родину голову сложил, а пайку так и не выслужил. Ну ничего, братец. Зато помер геройски — за нас, за грешных.

Весь день со стороны Мамаева кургана грохотали взрывы. Немец предпринял атаку на наши позиции за домом, и мы поддерживали окопников пулемётами, да только запас патронов таял на глазах. Основной удар пришёлся в стороне, на дальний фланг за домом, и Потапов приказал бить лишь по ближним целям, если фрицы сунутся вплотную к дому, чтобы наверняка. Но немцы хитрые, близко они не подходили. Прознали уже, что окопались мы хорошо, и старались обходить дом стороной.

Но мы знали: скоро эти хитрые гады что-нибудь придумают. Не просто так они нас не трогают. То, что в лоб не идут, означает одно: в ближайшее время станут выкуривать. И это ожидание грызло сильнее, чем если бы они лезли и лезли напрямки. Как говорил Ванька, не люблю подлянок: коли ты мужик, выходи и дерись честно.

— Товарищ лейтенант, — проговорил Коровин. — Патронов скоро вовсе не станет. А с наших позиций нельзя запросить?

С наших позиций нам, конечно, подкидывали. Приносили по ночам редкие цинки с патронами, да только это были слёзы. А последние дни и вовсе перестали — таскали одну кашу да воду.

— Надо вылазку делать, трофейное собирать, — предложил я. — Тот взвод, что мы намедни положили, так ведь и лежит на нейтралке.

— Винтовки ихние тогда тоже придётся брать, — подтвердил Потапов. — Патроны-то их к нашим трёхлинейкам не подходят.

Бойцы за весь день умаялись. Отдыха почти не было: в затишьях, когда не нужно было отбивать атаку, продолжали рыть подземный ход. По примерному метражу выходило, что мы уже почти под немецкой линией, и Потапов велел копать осторожно — не стучать лопаткой, не лязгать, чтоб не выдать себя. Дело от этого пошло медленнее, но никто не роптал. Каждый загорелся этой мыслью — вывести ход аккурат за вражеские позиции и бить врага малой группой с тыла. Как говорится, застать со спущенными штанами.