Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 3

Звёзды светили скупо, луна, хотя и была почти полная, но тоже еле проглядывала сквозь дымку, а над горизонтом, далеко за невидимой отсюда Волгой, висело грязно-красное зарево над Сталинградом. И в отсветах этого зарева казалось, что ночь так и не наступила, что где-то там, впереди, случился закат, да так и застыл.

Из обрывков разговоров и негромких команд я уяснил, что мы шли к району сосредоточения полка, где-то между Красной Слободой и Средней Ахтубой. Оттуда — подготовка к переправе через Волгу на правый берег, в сам Сталинград.

Лейтенант Потапов шёл чуть впереди и сбоку от колонны, одна рука на кобуре, будто в любой момент готов выхватить пистолет. Молодой ещё, злой от недосыпа, он напряжённо вглядывался в полутьму и дёргал головой на каждый шорох. Его назначили старшим нашего маршевого пополнения, но судя по всему, временно. Его задача была довести нас до пункта переброски.

И вот впереди по дороге обозначился громоздкий тёмный силуэт. Послышался скрип. Потапов поднял руку — колонна неровно остановилась, с шорохом вещмешков и тихим звоном армейских котелков. Кто-то скинул сидор под ноги, кто-то присел на обочину, обрадовавшись передышке.

Из темноты выползла понурая лошадь, еле перебиравшая копытами по разбитой колее, таща нагруженную телегу. Узлы, тюки, старый чемодан, перетянутый ремнями, мешок, плетёная из прутьев клетка с курами — всё это громоздилось поверх соломы так, что телега кренилась на правый борт.

На дощатом облучке сидела женщина в сером платке, рядом мальчишка лет десяти, хохлился, как воробей и тонул во взрослом пиджаке не по размеру, наброшенном на худые плечи. За ними у борта, тряслась старуха, держа на коленях какой-то узел. А в центре телеги, полулёжа на соломе, устроился мужик с перебинтованной головой. Бинт был до самых глаз, а клочковатая рыжеватая щетина закрывала вторую половину лица.

— Стой! — приказал Потапов и шагнул к телеге. — Кто такие?

Женщина запоздало потянула вожжи, хотя лошадь и так встала. Руки у неё заметно подрагивали.

— Свои это, товарищ боец.

— Кто свои? — строго спросил Потапов.

— Из-за Зари мы, беженцы. У родни под Барковским стояли, ночью по хуторам бомбы пошли. Мужика моего контузило, не говорит теперь ни слова. Сказали, к Средней Ахтубе надо пробираться, а там сельсовет людей принимает.

Я смотрел на контуженного. Тот сидел неподвижно, упёршись спиной в узлы, и только глаза всё следили за Потаповым из-под бинта, будто взгляд зацепился и уже не мог оторваться от нашего командира.

— Документы есть? — спросил Потапов у женщины.

Та засуетилась, полезла за пазуху по привычке, потом стала перебирать тюки, рыться в узлах. Наконец, вытащила какую-то смятую слипшуюся бумагу.

— Были, товарищ боец. В доме всё сгорело, вот только справка осталась, да и та мокрая.

Потапов повертел в руках размокший комок — бумага расползалась под пальцами, и разобрать на ней ничего было нельзя. Вернул справку.

— Да свои мы, свои, — запричитала женщина. — Ой, родненькие, отомстите за нас гадам фашистским! А мы молиться будем. Мишка у меня только вот заикаться перестал, вот как бомбили.

Она кивнула на мальчишку. Тот сидел, вцепившись пальцами в борт, и смотрел на нас круглыми глазами.

— Куры вот, — женщина кивнула на плетёную клетку. — Глупость, конечно, какая, но куда ж их бросишь? А может, курочек заберёте, родненькие? Супчик сварите?

Куры тихо переступали лапами, веки закрыты, в полумраке они ничего не видели и сидели смирно.

Я посмотрел на телегу, на тюки, на мужика. Что-то тут было не так. Чутьё, нажитое за годы войны в другой жизни, будто негромко постучалось — не то, не то.

— Почему ночью идёте? — продолжал Потапов.

— Так днём самолёты. Пужливо нам.

— Ясно. Пропустите колонну и проезжайте. И осторожней.

Он потрепал мальчишку по чубу, и пацан встрепенулся, рот открыл, будто хотел что-то крикнуть, — но старуха резко притянула его к себе и прижала очень крепко. Мальчишка что-то хмыкнул, а у старухи у самой руки тряслись.

Устали?

— Боится он, — шепнул мне Потапов. — Людей в форме тоже боится, хотя и свои. Вот что война творит.

— Удачи вам пожелаю, разрешите, — сказал я и подошёл к телеге. — Счастливо добраться.

Протянул руку мужику. Тот помедлил секунду, потом ответил. Ладонь у него оказалась крепкая и холодная. Я задержал её в своей чуть дольше, чем следовало, потом отпустил.

Мы прошли дальше. Телега тронулась, и скрип колёс растворился в ночи.

Я шёл молча, считал шаги. На двести пятидесятом подошёл к Потапову.

— Товарищ командир, разрешите обратиться.

— Что тебе, Скрипач?

— Скрипач? — удивился я.

— Ну как же, ты ж, вроде, музыкант. Вот тебя скрипачом все и кличут.

— А, ну да, конечно. На скрипке играю, — кивнул я.

— Кажись, ты говорил, что на фортепиано.

— Ну и на нём тоже. Не важно. Я чего сказать-то хотел, — я понизил голос и пошёл совсем близко с Потаповым. — Прикажите на перекур встать, а мы с вами потихоньку за телегой вернёмся.

— Зачем? — нахмурился лейтенант. — Что ещё?

— Не сельские. Диверсанты это.

— Чего?

Потапов остановился так резко, что я чуть не врезался ему в спину.

— Я говорю, телегу проверить надо.

— Ты что, Скрипач, в каждом беженце врага видишь? Баба-то русская. Нет у немцев баб на войне, а тем более диверсантов.

— Женщина русская, — согласился я. — Но напуганная. И боится она не бомбёжки, товарищ командир. Она этого своего боится, пассажира — того, кого мужем назвала. Косится на него каждый раз, когда говорит. Мальчонка к бате не льнёт, сидит от него в другом конце телеги. И, вроде, крикнуть что-то хотел, но старуха так сжала — напомнила ему помалкивать, а у самой руки подрагивают.

Потапов недовольно хмурился.

— Ну так война, бомбёжку пережили, вот и трясётся.

— Да вы послушайте, товарищ лейтенант. Тот раненый, говорят — контуженный он, а глаза-то ловкие. Контуженный, он ведь как потерянный — взгляд плывёт, на звук и то не сразу отзывается. А этот, когда вы документы спрашивали, ухом повёл в вашу сторону. Собрано сидит и в напряжении весь. Когда телегу тряхнуло на колдобине, контуженный равновесие не удержал бы, так бы кулём и болтанулся, а этот даже не шелохнулся, только за борт перехватился. И бинт чисто наложен, будто для виду, без раны под ним. Вещи на телеге сдвинуты к одному борту, будто под ними что-то тяжёлое прячут. Для беженца у мужичка сапоги слишком добротные, каблуки косяком подбиты.

Потапов теперь слушал молча, и лицо у него менялось с каждым моим словом. Теперь, видно, он задним числом и сам помечал всё то, о чём я говорил. Но и это было ещё не всё.

— Ну и самое главное, — сказал я. — Руку-то я ему пожал, и что же? Скажу. Не крестьянская это рука. Тяжелой работы не видала. А вот подушечка на правом указательном загрубевшая — как бывает от спускового крючка. Как есть рука стрелка, товарищ командир.

Потапов снял фуражку, почесал в затылке, надел, снова снял, снова почесал.

— Ну, ёшкин кот, Сотников, ну ты даёшь, — проговорил он. — Либо ты сам диверсант, либо фантазия у тебя будь здоров. Откуда ты все эти расклады знаешь? Ты ж музыкант-филармонист.

— Книжки любил читать, товарищ лейтенант. Про войну и шпионов разных. Ох, любо в библиотеке пропадать.

— Где ж ты такую литературу достал? Да ладно, о чём я спрашиваю, какая разница, — он помолчал. — Озадачил ты меня. Ну да, сейчас подумал — в чём-то ты и прав. Странная эта телега. Я от недосыпа прощёлкал, надо было тормознуть покрепче. Да жалко баб и мальчонку. Так… возьму с собой отделение, проверим.

— Нет, — сказал я. — Вдвоём пойдём. Убьют они семью, в расход пустят, как только жареным запахнет. По-тихому надо.

— А ты, значит, умеешь по-тихому? — с недоверием хмыкнул лейтенант.

— Ну… Я на скрипке флажолетом играл.

— Чего?

— Да неважно. Командуйте, товарищ командир. Только не громко.

— Рота, стой! — кивнув, тут же проговорил Потапов. — Перекур. Стоим здесь, не разбредаемся. Песен не горланить, в кусты по двое, воду экономим — шагать ещё далеко. Выдвигаемся по моему приказу.