Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 4

Бойцы обрадовались. Устало плюхались на землю, подбивая под себя скатки шинелей, доставали кисеты, скручивали цигарки. Огоньки спичек мелькали в сложенных ладонях — прикуривали в пригоршню, чтобы не демаскировать.

Потапов подошёл ко мне.

— Ну, пошли. Если ошибся — я тебе покажу, где раки зимуют.

Помахал кулаком передо мной, но неуверенно. Потому что уже чувствовал, что я не ошибся. И от этого ему было не по себе. Таким жестом он сам себе смелости старался нагнать, а кулак этот подрагивал.

— Так, — проговорил он, когда мы лёгким бегом двинулись назад по дороге. — Как будем действовать?

— Вы идёте кур просить, — сказал я. — Как хозяйка-то предлагала. А я прикрою с расстояния. Пусть думают, что вы один. Подойдёте к телеге, заговорите с бабой, он расслабится.

— Чего — кур?

— Ну, курочек. Петуха в суп. Мол, подумали — каша бойцам уж поперёк горла, а от курочек-то зря отказались.

— А, понял, — Потапов сглотнул, расстегнул кобуру, вытащил ТТ, передернул затвор. В кобуру убирать не стал. оставил в руке.

Еще через несколько сот метров мы увидели телегу. Силуэты видны: женщина на облучке, мальчишка рядом со старухой, а вот контуженного не видать, пригнулся гад.

— Давайте, — шепнул я.

Потапов двинулся к телеге, а я отстал, встал на колено поудобнее, приложил винтовку к плечу и прицелился. Через прорезь прицела видны были только силуэты, но мне хватало.

— Эй, стойте! — крикнул Потапов, выходя на дорогу. — А курочек мы всё-таки заберём! Я тут подумал, хозяюшка, грех от таких харчей отказываться. Супчик бы сварганить, а?

Телега встала. Женщина обернулась.

— Да берите, берите, конечно! — всплеснула она руками и спрыгнула с облучка.

Мужик с перебинтованной головой поднялся и сел, весь напрягся, это было заметно даже по силуэту. Плечи подобрались, корпус подался вперёд, и рука его потянулась куда-то под солому. Какая уж тут контузия — и следов не видно.

— Руки! — рявкнул Потапов, выхватив ТТ из-за спины и наведя ствол на забинтованного. — Руки подними! Хенде хох!

Тот и вовсе забыл, что он контуженный. Мгновенно вскинул руки.

И тут между тюками шевельнулось. Солома раздвинулась, и из-под неё поднялась фигура с автоматом — второй диверсант лежал там всё это время, под тряпками и поклажей, и ни я, ни Потапов его не заметили в первый раз.

Бах!

Я выстрелил раньше, чем ствол узнаваемого МР-40 развернулся в сторону Потапова. Фигура дёрнулась и завалилась набок, автомат грохнул о борт телеги. Короткое передёргивание затвора, досылание патрона, и я прицелился снова, потому что из-за другого тюка полезла ещё одна тень, но так осторожно, что и Потапов его не видел.

Бах!

Второй повалился лицом в солому. Женщина схватила мальчишку, стащила с телеги и вжалась с ним в землю. Старуха прижалась к борту.

— Стоять! — рявкнул Потапов, не сводя ТТ с забинтованного. — Слезай! Сколько вас?

Тот пока что не двигался, только глаза метались.

— Трое, трое их! — завопила женщина. — Не погубите, родненькие! Захватили нас, заставили! Не погубите!

И тут забинтованный рванулся вбок, к старухе. Перехватил её поперёк груди, закрылся ею и прижал к горлу нож.

— Прось пистале-ет! — прокричал он.

И голос прозвучал с характерным прибалтийским акцентом, прорезавшимся на шипящих. Вот почему молчал. Прикинулся контуженным и немым — заговори он раньше, его бы Потапов раскусил.

— Ну! — повторил диверсант. — Или горло сквозь порежу!

Старуха хрипела в его руках. Он держал её грамотно — прикрывался так, чтобы я не мог его достать, уже примерно срисовал, откуда прилетели те два выстрела.

Потапов замер, ТТ ходил в вытянутой руке.

Я облизал пересохшие губы и прицелился. Через прорезь прицела в лунном свете — голова старухи, плечо диверсанта, рука с ножом у горла. В темноте, на полста шагов. Палец потянул спуск, дыхание замерло.

Бах!

Пуля вошла в плечо той самой руки, что держала нож. Рука откинулась плетью, нож выпал и звякнул о колесо. Диверсант вскрикнул, и в эту секунду Потапов рванулся вперёд и рукояткой ТТ саданул ему в лоб. Тот мотнул головой и рухнул навзничь. Старуха осела рядом, хватая ртом воздух.

Я закинул держал винтовку на изготовке и подошёл к телеге. Женщина уже ползла на коленях, тянула Потапова за гимнастёрку, норовила кланяться ему в сапоги.

— Спасибо, родненькие, спасибо! Они же бы нас изжили, как ненужными стали б! Муженька моего родного убили, а этого посадили за место! Заставили ехать, ружём тыкали, нож вот так — к горлу ставили!

— Да ну, прекращайте, встаньте, встаньте, я говорю, — Потапов растерянно пытался поднять её с колен. — Ну что вы…

Мальчишка же всё сидел на земле, прижав колени к груди, и молчал. Слёзы текли по грязным щекам:

— Тятьку моего, тятьку…

Я присел на корточки рядом с диверсантом, приложил пальцы к горлу. Пульса не было.

— Переборщили вы, товарищ лейтенант, — сказал я, поднимаясь. — Двухсотый он.

— Чего? — Потапов просто уставился на меня, настолько был ошарашен.

— Кирдык фашисту, говорю. Надо было помягче — может, чего и рассказал бы. Про задание свое.

— Да, Сотников, извини, что-то я… В горячке да на нервах, — он осёкся и одёрнул гимнастёрку. — Так, а что я перед тобой оправдываюсь? Отставить делать замечания командиру. Ты вообще… Ай, да что уж там… Всё правильно мы сработали. Всё верно. Языка, конечно, хорошо бы, но гражданское население, опять же…

Потапов, наконец, помог женщине подняться. А я собрал трофейное оружие.

— Ну всё, прощевайте, — сказал он. — Мы пошли к своим. Вы до Средней Ахтубы сами доберётесь? Там в комендатуру, и расскажете все. Пусть тела заберут, обследуют.

— Доберёмся, родненький, доберёмся, — кивала женщина. И вдруг вскинулась: — Стойте! Курочек забыли!

Потапов обернулся, посмотрел на неё, потом на меня, потом на плетёную клетку.

— Забирай, Скрипач, — махнул рукой. — Заслужили.

Я передал оружие диверсантов командиру, а сам снял с телеги клетку с курами. Птицы вскидывали крылья, но из клетки не рвались.

Мы возвращались к колонне. Бойцы уже всполошились, услышав выстрелы, — похватали винтовки, кто залёг у обочины, кто присел за кустом. Вихрастый моряк Семибородов выставил ППШ и водил стволом по дороге.

— Отставить, — скомандовал Потапов. — Свои.

Бойцы загудели, но с расспросами не лезли. Потапов подошел ко мне вплотную и негромко спросил, глядя перед собой:

— Слушай, Сотников. Ты как так стреляешь? В потьмах, да с колена, три раза нажал — три раза попал. Откуда у скрипача такая рука счастливая?

— Осоавиахим, ворошиловский стрелок 1 ступени, товарищ лейтенант, — ответил я. — Несколько лет занимался до войны. Стрелковые курсы.

— Да? А чего раньше молчал. Чего скрыл?

— Ну, не знаю… Неважно показалось.

Потапов хмыкнул и покачал головой. Не знаю, поверил или нет, но расспрашивать не стал.

Осоавиахим — ладная легенда. В тридцатые годы стрелковую подготовку в Союзе поставили на широкую ногу. Миллионы людей проходили через курсы Осоавиахима, получали значки «Ворошиловский стрелок» первой и второй ступени, учились бить из трёхлинейки на дистанциях от ста до трёхсот метров. Там же, к слову, выросли многие будущие снайперы Великой Отечественной. Так что Лёша Сотников, музыкант из Саратова, вполне мог в свободное от скрипки время пострелять в тире Осоавиахима и получить свой заслуженный знак. Почему нет.

А мне теперь надо думу думать, как попытаться использовать свои послезнания. Но я понимал и другое. Можно хоть каждый день объяснять командованию, где засада, откуда ждать удара, куда бить, — но кто послушает обычного красноармейца без единого боевого дня за плечами и без доброго слова в приказе. Мне нужна боевая репутация. Нужны подтверждённые результаты, убитые фашисты за спиной и доверие ротного, а лучше командира полка. Вот тогда, может, и прислушаются.

А пока за мной числятся три диверсанта на степной дороге и подстреленный сигнальщик на крыше склада. Для начала сойдёт. А пока я Лёша Скрипач. Красноармеец Сотников, третья стрелковая рота, первый батальон, 1047-й стрелковый полк, 284-я стрелковая дивизия 62-й армии. Вызубрил, блин, на всякий…